Каникулы Мадам Камелии

Глава 11. Мишель

      В Москве, в районе Хитровки, на пятом этаже доходного дома, который помнил еще допожарные времена и кренился набок, как пьяный извозчик, располагалась мастерская Мишеля, сегодня она представляла собой особенно унылое зрелище. Мольберты стояли в три ряда, как надгробья на заброшенном кладбище, и на всех — начатые и брошенные холсты: где-то только подмалевок, где-то уже пятна цвета, а где-то — почти законченный портрет, которому не хватало лишь пары штрихов, но который, как и все в этой мастерской, был забыт и заброшен. На полу валялись краски, немытые кисти торчали из глиняного горшка, похожие на окаменевший букет. В углу высилась армада из пустых бутылок — в основном дешевого красного, но попадались и зеленые, из-под мозельского, которое Мишель пил, когда водились деньги. Денег не водилось давно.
      Кругом пахло скипидаром, пылью и чем-то сладковато-гнилостным — возможно, остатками завтрака трехдневной давности, которые так и не были убраны со стола. Проверять не хотелось.
      Мишель лежал на кровати — широкой, продавленной, с железными шишечками на спинке, — и смотрел в потолок. Потолок был в трещинах, и одна из них напоминала профиль Наполеона. Или свиньи. Зависело от того, сколько выпить. Мишель не пил с прошлого вечера, и сейчас ему было до тошноты отвратно. Голова гудела, как колокол на Страстном, во рту стоял вкус меди, а в груди ворочалась глухая, привычная злость — на погоду, на безденежье, на дурака-заказчика, который не заплатил за портрет жены, потому что жена вышла «недостаточно похожей», хотя была похожа до неприличия, просто заказчику не понравилось, что Мишель изобразил ее с тем выражением лица, с каким она смотрела на него, а не на мужа. Правда в живописи вообще плохо продавалась.
      Но хуже всего было то, что по комнате, спотыкаясь о разбросанные вещи, уже метался Ванечка.
      Ванечка, он же Жан-Батист на афишах, он же просто Ванька в постели, был музой и прелестью двадцати трех лет, с лицом херувима и нравом базарной торгашки. В прошлом — танцовщик в частном театре, откуда его выгнали за то, что он разбил бутылку о голову антрепренера (антрепренер, конечно, гад и заслужил). В настоящем исправно исполнял обязанности модели Мишеля.
      Длинная шея, ключицы, которые просились под кисть, огромные глаза в пол-лица и чудесный рот, который то и дело кривился в язвительной усмешке…
      Сейчас этот рот орал.
      — Ты! Ты опять все пропил! Я вчера своими глазами видел, у тебя было пять рублей! Пять! Ты говорил — на холсты! Где холсты? Где?
      Профиль Наполеона-свиньи насмешливо щерился.
      — Где холсты, я тебя спрашиваю?! — Ванечка подскочил к кровати и для убедительности пнул ножку. Кровать жалобно скрипнула.
      — Кутнул, — ответил Мишель, не меняя позы.
      Лицо Ванечки исказилось той особенной, базарной яростью, которая всегда немного пугала и одновременно восхищала Мишеля — так хороша она была в своей первобытной непосредственности. Очевидно, раньше бы Ванечка полез драться. Где-то в той, прошлой босоногой жизни. До того, как его отобрали в танцоры.
      — Ты рехнулся?! — он всплеснул руками, и широченные рукава его японского халата взметнулись, как крылья раненой цапли. — Ты обещал вывести меня в свет! Ты обещал, что я буду блистать! Где свет? Где блистать? Я тут сижу и прислуживаю тебе, как сиделка!
      Ванечка схватил со стола пачку писем и с размаху швырнул в Мишеля.
      — Вот твоя корреспонденция! Читай! Может, там есть хоть одно порядочное предложение.
      Мишель не пошевелился. Письма лежали у него на груди, на животе, в ногах и не внушали ни капли вдохновения.
      — Почему другие художники работают? — продолжал кипеть Ванечка, расхаживая по мастерской и пиная все, что попадалось под ноги. — У всех есть заказы. Все живут как люди! А ты? Ты как скот!
      Мишель, наконец, перевел взгляд с потолка на Ванечку. Тот стоял посреди комнаты, запыхавшийся, разрумянившийся, по-своему хорошенький.
      — Потому что писать портреты для гостиных — это мор-фий, — заговорил он флегматично, переворачиваясь и стараясь занять удобное положение. — Вроде бы легкие деньги, приятно, баюкает. Но через три картины тебе это надоедает. Через пять ты чувствуешь, что тупеешь. А через десять уже не хочешь жить. Ты же не хочешь, чтобы я стал еще и морфинистом?
      Ванечка закатил глаза:
      — Я хочу денег! — и от бессилия топнул. — Денег, Мишель!
      — Можешь вернуться в театр, — лениво предложил Мишель. — Дрыгать ногами перед старыми пердунами. У тебя отлично получалось. Особенно левой.
      Ванечка, издав короткий горловой звук, похожий на рычание, сорвал с себя халат и с размаху швырнул им в Мишеля. Ткань накрыла с головой — шелк пах табаком, дешевыми духами и еще чем-то, что всегда сводило Мишеля с ума.
      — Ищи работу! — донеслось снаружи шелковой пелены. — Или я ухожу к Соболевскому!
      А вот это новость.
      Мишель стащил халат с лица и невольно нахмурился. Ванечка и раньше грозился его покинуть, но конкретное имя прозвучало впервые.
      Петр Соболевский, салонный портретист с усиками, как у фокстерьера, и талантом, сопоставимым с талантом маляра-вывесочника.
      Мишель прищурился:
      — Стало быть, Соболевский?
      — Да, почему нет?
      — У Соболевского и без того достаточно амуров. Куда ему еще один? С твоими аппетитами?
      — Да? У него, между прочим, три заказа от Купеческого собрания и персональная выставка в июне! — парировал Ванечка, подбоченившись. — Он своих амуров любит и балует.
      Мишель сел на кровати. Боль переместилась в затылок и потянула вниз.
      — Любить там нечем, душа моя. У Соболевского все давно к черту отвалилось от французки. Ты можешь поискать, если тебе себя не жаль. Тут хозяин — барин, как говорится…
      Ванечка поморщился и, обиженно фыркнув, выскочил из комнаты с такой скоростью, что Мишель чуть не рассмеялся. Но смех застрял где-то в горле. Потому что он понимал, Ванечка не молодеет. Ему исполнилось двадцать три, и в его мире это был уже почти предельный возраст. Еще пара лет — и херувимское личико начнет терять свежесть, ключицы перестанут так трогательно выпирать, и ни один Соболевский, даже в сильном подпитии, не захочет рисовать его в образах греческих мальчиков. Ванечке нужно было внимание — сейчас, немедленно, пока он еще хорош. И ведь именно Мишель дал ему попробовать на вкус это ощущение всеобщей любви. После серии прошлогодних модных картинок с Ванечкой в главной роли, его начали узнавать, приглашать в салоны, интересоваться.

      Мишель чувствовал ответственность. Но еще больше он чувствовал похмелье.
      — Ваня-а, — позвал он примирительно.
      — Чего тебе?!
      — Ты уходишь?
      — Да, черт возьми!
      — Будь ангелом, купи мне вина.
      — Катись к черту!
      Мишель вздохнул. Вот зачем он любит характерных? С ними всегда полно хлопот. Сцены, истерики, проклятья в спину и внезапные возвращения в три часа ночи с мокрыми от слез глазами. А потом сцены примирения, наутро исполосованная ногтями спина, которая ноет не один день, напоминая о приятности взрывного нрава.
      — М-да…
      Мишель потер виски и потянулся к письмам. Он начал перебирать конверты, лениво пробегая сонным взглядом по адресам.
      Счет от колониального магазина. Напоминание о кредите от Абрикосова. Записка от Красовского — зовет в гости, значит, опять будет просить денег, а не предлагать заказ. Предложение написать портрет жены от какого-то купца из Замоскворечья. Сто пятидесятое по счету.
      Записка от приятеля из МУЖВЗ — зовет на выставку. Может быть. Не сегодня.
      Решительно не хотелось ни-че-го. По крайней мере, ничего из этого.
      И вдруг толстый конверт. Мишель взвесил его на ладони, чуть помедлив, вскрыл. Внутри лежала стопка листов — рукопись, судя по всему, — и сложенное вдвое письмо от руки. Он сразу узнал почерк.
      «Милый Миша!
      Пишу тебе из Ялты, куда меня занесла судьба, усталость и совершенная невозможность оставаться в Москве. Здесь синее море, кипарисы и ветер, который пахнет солью.
      Как твое вдохновение, друг мой? Не хворает ли? А ты сам? Я знаю, московская весна коварна, а твой образ жизни, при всей его поэтичности, не способствует укреплению здоровья. Надеюсь, ты хотя бы иногда потребляешь что-то кроме вина и табака. Такая диета не красит никакого мужчину, поверь, даже очень талантливого.
      Я к тебе с просьбой. Вернее, с двумя. В конверте ты найдешь рукопись, это рассказ, который я успел здесь набросать. Вещица скандальная и телесная. Называется «Цветы в песках». Не спрашивай, я не терплю придумывать названия. Ты такое любишь. Будь так добр, передай рукопись в издательство. Я знаю, ты, в свою очередь, терпеть не можешь деловых визитов, но я доверяю тебе и особенно твоему вкусу. Ты будешь дивным посредником, я уверен. Пусть печатают под привычным псевдонимом, разумеется. Все расходы я беру на себя, в том числе за твои подорванные нервы от общения с редакцией…»
      Мишель отвлекся от письма, проверяя конверт еще раз. Присвистнул. Отель «Россия»! С другой стороны, князь никогда не мелочился и, пожалуй, на его месте Мишель поступил бы так же: если уж бежать от скандала, то с комфортом.
      Да-да, он слышал про всю эту нехорошую историю с секретарем — Александр, кажется? — но был далек от пересудов. Сплетни московских теток, которые смаковали подробности чужой беды точно самое дивное лакомство, были ему совершенно безразличны. Мишель считал, что князь ни в чем не виноват. Так вышло. Люди влюбляются, расходятся, умирают. Особенно молодые. Особенно те, кто принимает все слишком близко к сердцу. То ли дело его Ванечка… Мишель думал даже написать князю по этому поводу — выразить соболезнования или что там полагалось в таких случаях говорить, — но потом решил, что самым человечным с его стороны будет просто промолчать.
      Мишель вернулся к письму.
      «… и вторая просьба: мне нужна обложка. И несколько иллюстраций. Я знаю, ты сто лет не иллюстрировал книг, но прошу… Только ты сможешь передать то, что я хотел сказать. Что-то дикое, необузданное, живое. Там есть сцена на песке, и еще одна — в пещере, и еще одна — на закате. Ты поймешь, когда прочтешь. Я втягиваю тебя в чудовищную авантюру, но мне кажется, что тебе чего-то подобного тоже не доставало.
      За все, разумеется, заплачу. Цену назначь сам, не щади мой кошелек. Все можешь отдавать сразу в редакцию, не жди от меня правок. Я же уже хвалил твой вкус сегодня?
      Прошу, когда все будет готово, отправь мне экземпляр… Понимаю, это уже третья просьба, но ты же такой милый, Миша!
      Не знаю, когда вернусь. Пока не хочу думать об этом. Обнимаю тебя, мой дорогой. Береги себя и свое капризное вдохновение.
      Твой Толь»
      Мишель почесал затылок. Иллюстрировать князя он любил… лет десять тому назад. Тогда это было в новинку, тогда они оба были моложе, свежее. Все эти томные юноши, искушенные господа, что учат их жизни и премудрости в тонких чувствах… Все это казалось мило, щекотало нервы и хорошо читалось. Хватало намеков и полунамеков, просто вида полуголых мужских тел напротив текста Мадам Камелии было достаточно, чтобы вызвать всплеск обсуждений в узких кругах. Но с тех пор Мишель отошел от книжной графики. Ему стало тесно в рамках чужого текста. Хотелось своего — большого, масштабного, может быть, даже исторического. И потом какой смысл кого-то удивлять загадочными позами, когда вовсю продавались порнографические картинки с кем угодно и как угодно?
      Мишель почувствовал теплое дыхание над ухом.
      Ванечка, забыв про обиду, опирался ему на плечо и бесцеремонно разглядывал письмо.
      — Чего пишут? — спросил он, пытаясь разобрать хоть что-то в летучем княжеском почерке.
      Читал Ванечка скверно, по складам, и только печатное, но порой Мишелю чудилось, что однажды его любопытство пересилит лень, и Ванечка зачитает сам, лишь бы узнать что-нибудь эдакое.
      — Это Толь. Князь Горчаков. Помнишь его?
      Ванечка аж подпрыгнул.
      — А как же! Такой изысканный, такой богатый господин! С этим, как его… с мундштуком. И духи у него были — боже мой, я таких духов никогда в жизни не нюхал! Он еще смотрел на меня так… Как на картинку.
      Мишель вздохнул. Ванечка помнил всех красивых мужчин. Особенно богатых.
      — С ним же был сканда-ал, да? — Ванечка всегда произносил это слово с небывалым смаком. — Там секретарь его… то ли повесился, то ли застрелился. Во всем обвинил князя. Или нет… оставил записку, чтобы его не винили ни в чем, но князя все равно хотели казнить…

      — Вань, какой казнить? Ты дурной?
      — Ну а что тогда с вами?..
      — С нами, — Мишель выразительно посмотрел на Ванечку. — Статья уложения о наказаниях: «Мужеложство». Лишение прав на состояние и ссылка… на поселение.
      — О-ой. Ну это хуже казни, — Ванечка обхватил Мишеля за шею руками и требовательно тряхнул. — Ну-у? А что он говорит? А почитай! А расскажи! Он даст тебе работу?
      — Да. Просит его иллюстрировать!
      — О, это за-ме-ча-тель-но. Это будет новость! Все будут говорить!
      — Пусть говорят, — отрезал Мишель. — Мне нет дела.
      — Но ведь интересно же! — не унимался Ванечка. — Ми-иш, а он правда сбежал? Из-за полиции? А что в записке было? А его отправят?..
      — Ваня, — перебил Мишель твердо. — Толь — мой друг. И я не собираюсь перемывать ему кости только потому, что тебе маловато сплетен. Имей уважение. Если не ко мне, то… к изысканным и богатым. Угу?
      Ванечка надулся, но ненадолго. Практическая сторона дела быстро взяла верх.
      — И что? Ты возьмешься? Это же деньги, Мишель! А если понравится — может, еще закажет? Может, мы наконец поедем в Ниццу?
      — До Ниццы пока далеко, — Мишель скинул цепкие ладони Ванечки и устроился обратно в кровати. — Для начала надо прочесть.
      — Так читай, — Ванечка нетерпеливо толкнул его в плечо.
      — Погоди, не тормоши, я же… я болею.
      Ванечка вздохнул.
      — Ладно, — сказал он, забирая халат. — Так и быть. Я принесу вина. Но ты начинаешь работать. Сразу же. Как только я вернусь. Без отговорок, без «у меня нет вдохновения» и прочих глупостей.
      Он прошел в угол, где за ширмой, расписанной драконами, помещался его гардероб, и начал одеваться. Мишель следил за ним с кровати — лениво, с тем особым удовольствием, которое всегда доставлял ему вид наряжающегося Ванечки. Тот занимался своим туалетом, почти как священнодействовал: сначала долго выбирал рубашку, сверху накидывал жилетку, потом втискивался в узкие брючки, повязывал шейный платок — ярко-алый, шелковый, тот самый, который Мишель подарил ему .на Пасху.
      Ванечка приблизился к кровати, смачивая виски одеколоном, до того хорошенький — Мишель подумал, что Соболевский точно бы его украл — наклонился и вдруг, прежде чем Мишель успел что-либо сообразить, прикусил его за ухо — легко, кокетливо, едва коснувшись зубами мочки. Пальцы его при том скользнули под рубаху Мишеля, прошлись по груди, по ребрам, задержались на животе — нагло, собственнически.
      — Ми-иш, — прошептал он, обдавая мускусом, — а денег-то твой изысканный Толь заплатит много?
      Мишель шлепнул его по бедру — не больно, но достаточно звонко, чтобы Ванечка взвизгнул и отскочил.
      — Много. Если ты перестанешь меня отвлекать и дашь наконец прочесть рукопись.

Глава 12. Мишель

      …Воздух сгустился, напитался солью и тревогой, море дышало глубоко и редко, как зверь перед прыжком. Я сидел у потухшего костра и смотрел, как последний луч солнца уходил за горизонт, оставляя небо в прощальных синяках и кровоподтеках. Он пришел неслышно, я не заметил шагов, только вдруг почувствовал тепло его тела за спиной.
      Обернулся.
      Он стоял надо мной, заслоняя собой все вокруг, и в глазах его, темных как ночное море, горел тот самый огонь, который я видел прежде лишь мельком, и боялся назвать по имени.
      Я протянул руку.
      Он взял ее.
      Ладонь у него была широкая, твердая, вся в буграх мозолей, не имеющая ничего общего с теми холеными, вялыми ладонями, которые я прежде держал в своих. Он притянул меня к себе, и я уткнулся лицом в его грудь. От него пахло солью, дымом и зверем. Я зажмурился и вдохнул этот запах полной грудью. У меня закружилась голова, как если бы мне вздумалось залпом опрокинуть в себя бутылку крепленого вина.
      Он опустился на колени прямо в песок и потянул меня за собой. Мы легли рядом, и он начал трогать мое лицо — грубыми, шершавыми пальцами, с неожиданной осторожностью, как трогают что-то драгоценное и пугающее одновременно. Провел по лбу, по щеке, по губам. Я приоткрыл рот, и его палец скользнул внутрь, я облизал его, чувствуя на языке вкус соли и земли. Он выдохнул шумно, будто изумленно, и резко подался вперед, вжимая меня в песок всем телом.
      Тяжелое, твердое, настоящее.
      Я задохнулся. Не от тяжести, а от ощущения, что меня накрыли целиком.
      Одежды на нас не было. Да и какая одежда в этом диком краю, где днем палило солнце, а ночью мы грелись у огня, прижавшись друг к другу. Его кожа была будто бронзовой в закатном свете, покрытая старыми розоватыми шрамами, как письменами на неведомом языке, они мне виделись совершенно восхитительными. Моя же кожа — белая, как рыбье брюхо, — казалась на его фоне мне неестественной и оттого стыдной. Я провел ладонью по его груди, и пальцы утонули в густой курчавой шерсти. Под его ладонями сам чувствовал себя голым вдвойне.
      Он наклонился и поцеловал меня в шею, туда, где билась жилка. Не укусил, нет, просто коснулся губами, но я застонал. Этого оказалось достаточно. Он стал целовать меня везде: плечи, ключицы, грудь, живот, — и его губы ощущались жесткими, требовательными, но не злыми. Он словно пробовал меня на вкус. Я лежал, запрокинув голову на песок, и чувствовал, как все внутри плавится от этих простых и понятных ласк.
      Он развел мои ноги легко, без усилия, и замер на мгновение, глядя мне в лицо. Спросил о чем-то на своем языке. Я не понял ни слова, но ответил. Кажется, я сказал: «Да».
      Или: «Пожалуйста».
      Или, может быть, просто назвал его по имени — не тем, которое придумал ему я, а тем единственным, которое было у него на самом деле и которого я не знал.
      — Мой.
      Он вошел в меня. Медленно, мучительно медленно, и я чувствовал каждый миг этого вторжения: горячего, твердого, неотвратимого. Он был огромен — во всех смыслах, — и мое тело, давно не знавшее мужской ласки, сопротивлялось ему, сжималось, дрожало. Но он не торопился. Он гладил мои бедра, шептал что-то, я не понимал слов, но интонация была нежной, похожей на колыбельную. И от этого становилось еще слаще, еще невыносимее. Я вцепился пальцами в его плечи и застонал в голос.
      Он начал двигаться. Сперва медленно, осторожно, словно прислушиваясь ко мне, а потом быстрее, жестче, глубже. Я чувствовал песок под спиной, который набивался в волосы и скрипел на зубах. Чувствовал его запах, его жар, его силу, которая накрывала меня с головой. Я будто терпел второе кораблекрушение, но радовался ему.
      Он излился, глухо зарычав, придавил меня всем весом. Я чувствовал, как горячее семя наполняет меня изнутри, и от этого ощущения — влажного, жаркого, животного — меня самого захлестнула волна экстаза. Я закричал, и излился ему на живот, не касаясь себя ни разу. Он замер, глядя на меня сверху, и вдруг улыбнулся торжествующей улыбкой хищника. Я хотел сказать ему что-то важное, но не нашел слов на его языке. Да и на своем тоже не нашел.
      Мы лежали на песке, мокрые, обессиленные, и море лизало берег у наших ног. Он обнимал меня поперек груди. Я смотрел в звездное небо над нами и думал: вот так, наверное, и выглядит счастье. Без слов. Без обещаний. Без будущего. Только здесь и сейчас под огромным равнодушным небом…
      Мишель закурил, не сводя глаз с рукописи, и только потом заметил, что поправляет штаны — машинально, рассеянно, как делал иногда после особо удачной натурной зарисовки Ванечки.
      — Толь, ты рехнулся, — прошептал в пустоту.
      За такое точно арестуют. Не за намеки, не за полутона, не за изящные экивоки, которыми полнились прежние рассказы Мадам Камелии. А вот за это — прямое, грубое, телесное, без единой фиговой фиги в кармане. Скандал выйдет такой, что князю уже не отсидеться ни в какой Ялте.
      Мишель перевернул страницу. Потом еще одну. Дальше ему делалось жарче. Сцена в пещере, куда дикарь увел поэта от грозы, — Мишель читал, чувствуя, как внутри все закипает. Сцена на закате, когда они лежали в мелкой воде и волны накрывали их сплетенные тела…
      — Или я рехнулся, — Мишель покрутил рукопись.
      Это было не похоже ни на один из тех аккуратных, эстетских текстов, которые он иллюстрировал десять лет назад для Мадам Камелии.
      И это нравилось Мишелю до неприличия.
      Он поймал себя на том, что уже загибал уголки страниц с особо выразительными сценами, — и тут же себя одернул.
      — Черт-черт-черт…
      Вскочил с кровати, перешагнул через пустые бутылки и принялся рыться на столе в поисках чистого клочка бумаги. Нашел! Кажется, оборот старого счета — «Плевать!» — и принялся лихорадочно записывать номера глав.
      Образы вставали перед глазами как живые.
      Тонкий белокожий поэт в изорванной одежде — нет, лучше без одежды, просто обрывок паруса на бедрах, — распростертый на песке, с лицом, запрокинутым к небу. И над ним — крупное существо. С длинными руками, с узловатыми пальцами, с темной шерстью на груди и предплечьях. Практически животное. Но не безобразное! Нет, в нем непременно должна ощущаться своя, диковинная красота. Мощная челюсть, широкий нос, глаза, в которых больше ночи, чем света.

      Мишель схватил огрызок карандаша, придвинул к себе картонку. Сначала — контур. Потом — тень. Потом — движение: как рука дикаря ложится на грудь поэта, как пальцы вдавливаются в белую кожу, как смуглое бедро вклинивается между бледных ног…
      Мишель и не услышал, как хлопнула входная дверь.
      — Господи! Я ору-ору! Ты чего не отзываешься? Уснул, что ли?! Я тут вино несу, а он…
      Ванечка осекся, застыв на пороге.
      — Ой, — сказал уже совсем другим тоном. — Ты работаешь?.. Молодец какой.
      Мишель поднял на него взгляд — Ванечка попятился. Видно, получилось страшно. Мишель знал за собой такую особенность: в порыве музы он бывал прямым до грубости, так что иные модели его побаивались. Можно было бы встать, спокойно объяснить, но в момент творческого зуда меньше всего хотелось тратить время на пустую болтовню. На столе горела лампа, вокруг валялись изрисованные клочки бумаги, на картонке уже проступали очертания двух фигур — одной большой, темной, и другой тонкой, белой.
      — Раздевайся, — велел Мишель, поднимаясь.
      — Чего? — Ванечка прижал бутылку к груди. — Ты выпил уже? У тебя заначка где-то?
      — Раздевайся, — повторил Мишель и сам шагнул к нему, решительно берясь за пуговицы на сюртучке.
      — Да погоди ты! — Ванечка попытался отстраниться, но Мишель уже толкал его к кровати. — Миш! Миша… Ты с ума сошел! У тебя руки грязные, фу! Пусти! Да что ты?..
      Мишель не слушал. Он добрался до брюк Ванечки и рванул застежку.
      — Не упирайся, сам же просил денег. Все, я в процессе. Мы будем мно-о-ого работать.
      — Я разденусь сам! — рявкнул Ванечка и вырвался.
      Он отошел в угол, за ширму с драконами. Оттуда помимо шороха раздавалось вот это Ванечкино, абсолютно шипение:
      — Совсем спятил… среди бела дня… художничек…
      А Мишелю было так хорошо. Он выстраивал в голове концепт: контраст, неприкрытая телесность. Античный канон и варварские черты. Черное и белое. И чтобы постепенно эти контрасты смешивались, дополняли друг друга… если поиграть с образами уже на этапе оформления обложки? Нужна какая-то переходящая, как флаг, деталь, чтобы ее провести через весь текст и шесть… Нет, девять… Нет, двенадцать иллюстраций.
      «Типография с ума сойдет. Ничего-ничего, я скажу, кто платит. Пусть попробуют отказаться…»
      — Эй! Все снимать?
      — Все… хотя… Стой! — Мишель показал на красный галстук. — Оставь.
      Ванечка вышел из-за ширмы, демонстративно прикрываясь: одной рукой поперек груди, другой — ниже живота, — и вид имел при том совершенно оскорбленный. Мишелю сделалось смешно.
      До чего же он любил вот именно таких, характерных.
      «И других любить заставлю, чтобы, черти, завидовали».
      Оценивающим взглядом проскользил от щиколоток до макушки.
      Прекрасно.
      Белое тело, светлые волосы, на шее алел галстук, который Мишель тут же повернул узлом назад, так что шелк лег на лопатки, как развязавшийся бант.
      — Ты прелесть, — и взъерошил Ванечке волосы.
      — Эй! Я их укладывал!
      — Идеально, — выдохнул Мишель, отступая на шаг. — Просто идеально.
      Он был весел. Прости Господи, он был счастлив. И это без капли вина. Азарт пьянил куда лучше. Мозг работал, как заведенный, выдавал один образ за другим, и плевать, что будет потом. Мишель, признаться, толком не подумал об оплате. Сколько просить? Князь — порядочный человек, он не поскупится, да и деньги нужны. Долги, аренда, материалы…
      «…Ванечке на булавки».
      Но ведь это так неинтересно! Мишель никогда не относил себя к внеземным рисовальщикам, которые питались светом от собственной лучезарности и рисовали ради чистого искусства. Нет, ему надо и пить, и есть, и желательно вкусно, и все же Мишель хотел верить, что он не просто салонный малевака, что он умеет удивлять.
      «А с Толем мы всех доведем до удара».
      — Ты рехнулся, — повторил уже вслух его собственную мысль Ванечка, зябко переступил с ноги на ногу.
      — Совершенно точно. И тебе это нравится.
      — Нет! Боже, как же меня угораздило… То ты лежишь и пьешь, то носишься с дикой физиономией. И я не понимаю, это горячка или вдохновение? Почему ты не можешь быть обычным?
      — Потому что обычный — не твой типаж. Ну что ты? Замерз? Погоди…
      Мишель подхватил Ванечку, уложил на кровать, зацеловывая в шею, в ключицы, в плечи, сминая ладонями бедра, — так, что у Ванечки быстро перехватило дух и возражения застряли где-то в горле.
      — Ты будешь самый известный, — шептал Мишель между поцелуями. — Самый скандальный. Весь Кузнецкий мост будет стоять на ушах. Все эти Соболевские удавятся, а их амуры превратятся в уродливых жабят. Я нарисую тебя так, что про тебя будут писать все.
      Ванечка растаял.
      — Ну ла-адно…
      Он всегда таял от комплиментов. Пока что. Мишель догадывался, что еще полгода-год, и такие трюки с ним больше не пройдут, но сейчас Ванечка расслабленно вытянулся на простыне, закинул руки за голову, красуясь. Спросил уже совсем другим, мурлыкающим тоном:
      — А что мы хоть рисуем-то?
      — Ты у меня поэт, которого выбросило на берег. Кораблекрушение. Дикий остров.
      — Поэт? — Ванечка наморщил нос. — Идиот какой-то. Зачем он туда поперся?
      — За вдохновением, — Мишель осторожно отполз, сел возле кровати. — Не шевелись. Вот так. Нет, бедро выше. Еще выше. Вот. Замри.
      Ванечка послушно выпятил бедро, но через секунду капризно прикрылся ладонью.
      — А что потом?
      — Что потом?
      — Ну, потом. В рассказе… Что с этим дураком-поэтом дальше?

      — Потом его находит дикарь. Спасает. Выхаживает. Они живут вдвоем. А потом…
      Мишель замолчал, отвлекшись на рисунок. Уж очень выразительным получился изгиб бедра, еще тень под ключицей… потом линия алого галстука на тонкой шее. Он уже почти забыл о Ванечке — вернее, помнил о нем только как о модели.
      Тот легонько тронул его босой стопой.
      — Ми-иш, а дальше чего?
      — Дальше… его находит дикарь, — рассеянно повторил Мишель, не поднимая глаз. — И любит.
      — Прямо любит?
      — Прямо. На песке. И в пещере.
      Ванечка приподнялся на локтях. Его глаза, огромные, блестящие тем особым блеском, какой появлялся у него только в минуты крайнего любопытства или возбуждения, жадно уставились на Мишеля.
      — А так можно писать?
      — Боишься?
      Ванечка пожал плечами — движение вышло по-кошачьи ленивым.
      — Немного. Но это будоражит, — и вдруг очаровательно улыбнулся. — Если что, я скажу, что грамоте не обучен и ничего не знал. И во всем ты виноват.
      Мишеля это заявление ничуть не обидело, наоборот, как-то позабавило. А что? Молодой светлый юноша должен разменивать свою красоту и молодость ради какого-то художника?
      «Нет уж. Юность должна быть свободна и беспутна, потому что а когда еще? Любишь — отпусти. А то еще превратишься в какого-нибудь Соболевского. Устроил себе розарий и гниет в нем, старая гадина».
      Так что, нет, слова Ванечки не задели, к тому же его стопа скользнула выше и коснулась Мишеля между ног.
      — Ми-иш, а ты мне почитаешь? Ну… чтобы я вжился в образ. Мне теперь ужасно любопытно, что там за дикарь. Ты мне… покажешь?
      Мишель отложил карандаш.
      — Ты же хотел денег, — напомнил.
      — И хочу. Но вживаться в образ тоже надо. Это профессионально, — Ванечка снова улыбнулся, на этот раз еще шире, еще наглее. — Ну так что, дикарь? Покажешь мне песок и пещеру? А я пока… попозирую. Ближе.