Мы с Йоханном стояли лицом к лицу, соединённые несколькими футами телефонного провода. Он держал трубку, а я, не отрывая пальца от корпуса аппарата, отключил связь. Это была игра в гляделки, только руки Йоханна дрожали, а глаза были полны слёз. Я привык выполнять приказы и доверять его интуиции во время секса или когда мы искали наркотики в опасных районах разных городов. Но интуиция его подводила, он терял связь с реальностью, в то время как моя была крепче.
 
— Пожалуйста, Ронни, — всхлипнул он.
 
Я не хотел, чтобы он звонил Итану, не хотел, чтобы он будил Итана в Новый год и рассказывал, что мы под кайфом в Лас-Вегасе и ситуация вышла из-под контроля. Я часто представлял, как Йоханн и Итан уютно устроились на диване, слушают Моцарта или смотрят взятые напрокат фильмы, в здравом уме и без воздействия химических веществ. Именно о такой жизни с Йоханном я и мечтал. Наши приключения под кайфом должны были быть лишь остановками в пути, шалостью, пока мы не погрузились в рутину семейной жизни, ту самую рутину, которую — по крайней мере, в моем воображении — Йоханн делил с Итаном.  
 
Я забрал у него телефон.  
 
— Не думаю, что это хорошая идея.  
 
Он уронил руки на колени и пробормотал что-то невнятное. Я предложил:  
 
— Может, тебе станет лучше, если ты умоешься.  
 
 Он поплёлся в ванную, понурый и подавленный.  
 
Он умылся, почистил зубы и нанёс гель на волосы. Похоже, галлюцинации его больше не мучили, а если и мучили, то он держал их при себе. Я заметил, что он с подозрением поглядывает на кондиционер, но сдерживается и не комментирует свои параноидальные мысли. Однажды я поймал на себе такой же испытующий взгляд. Неужели он думал, что у меня за глазами спрятаны камеры?  
 
 — Ронни. Я пойду прогуляюсь.  
 
Он понизил голос и спросил:  
 
— Хочешь со мной?
 
Я был нужен Йоханну, и он ясно дал мне это понять. Это должен был быть момент триумфа. Он ждал моего ответа, выбирая между двумя куртками: чёрной кожаной, которая была на нём в тот вечер, когда мы познакомились, и джинсовой курткой с логотипом звукозаписывающего лейбла, подарком другого клиента, руководителя музыкальной индустрии. Как ни странно, кожаная куртка Йоханна ему больше не подходила. Когда он её надел её, его плечи словно исчезли; он был похож на ребёнка, примеряющего одежду отца. Он выбрал джинсовую, хотя в ней он выглядел заурядно, без излишеств. С прилизанными волосами, бледной кожей, нервно бегающими глазами и в сгорбленной позе, которую он принял из-за паранойи, он напоминал беженца из Центральной Европы с просроченной визой.
 
Я мечтал о покое, который воцарится в комнате, когда он уйдёт, о кайфе, которого я мог бы достичь, добавив ещё несколько доз кристала; в пакетиках на прикроватной тумбочке, рядом с соломинкой, которую мы взяли с подноса от доставки еды в номер, оставалось ещё много цветного порошка. Я представил, как погружаюсь в полное забытьё, в кристально чистое состояние ума, где нет ни родителей, ни братьев и сестёр, ни друзей, ни возлюбленных, ни Йоханна, — в беззаботную зону, где нет ответственности, что и обещал Лас-Вегас, если верить брошюрам, туристическим агентствам, телевизионной рекламе и моей попутчице из Перу, которая летела из Нью-Йорка и искала убежища от террористов.  
 
 — Я не хочу идти гулять.
 
Он застегнул джинсовую куртку почти до самого верха, а потом расстегнул, оставив застёгнутыми две нижние пуговицы.  
 
— Я возьму сэндвич. И две газировки. — Он обнял меня. —Я вернусь через двадцать минут.  
 
Я открыл перед ним дверь. Он задержался, увидев, что дети из соседнего номера то заходят в лифт, то выходят из него. Двери лифта закрылись, застигнув их врасплох, и они, хихикая, скрылись за ними. Убедившись, что путь свободен, Йоханн пошёл по коридору. Он тихо ступал по ковру. Он ни разу не оглянулся. Со спины он был похож на старика. Когда приехал лифт, он вошёл в него.  
 
Живым я его больше не видел.  
 
 
ЗЕМЛЯ 
 

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

 
ВУДСТОК, ШТАТ НЬЮ-ЙОРК  
ЯНВАРЬ 1997  
 
 
Я НЕ МОГ СПАТЬ В СВОЕЙ постели. Не мог смириться ни с теплом одеяла с частицами дакрона, удерживающими тепло (согласно каталогу, дакрон лучше гусиного пуха), ни с мягкостью его фланелевого чехла.  
Я не мог положить голову на подушки от Ralph Lauren в чехлах из египетского хлопка плотностью 350 нитей. Я ненавидел свою кровать с матово-чёрным железным изголовьем и жёстким матрасом, который согласно гарантии должен прослужить мне всю жизнь, если я буду переворачивать его каждые полтора года.  
В моей спальне с книжным шкафом в колониальном стиле, дощатым полом, семейными фотографиями в рамках и памятными вещицами на стенах, а также с наглухо закрытыми окнами, было неуютно. Тепло от печи с принудительной подачей воздуха (также с гарантийным талоном) поступало в мою спальню через старинную заслонку, которую обработали кислотой и зачистили металлической мочалкой, чтобы удалить краску, но не перекрашивали, что придавало ей нарочито деревенскую простоту.
 
Я бродил по дому, как скорбный призрак, вернувшись из Лас-Вегаса на два дня раньше, чтобы организовать похороны. Я не гремел цепями, но прихватил с собой бутылку янтарного портвейна. Я решил, что не смогу спать в удобной постели в тёплой спальне, пока Йоханн лежит (как я себе представлял) на холодном стальном столе в морге. Морг не был воображаемым. Он назывался «Палмс», и человек по имени Кевин, который там работал, ждал от меня ответа, как поступить с останками Йоханна.
 
Моя гостиная — самая холодная комната в доме: эркер там  протекает, а раздвижные двери на террасу нужно заменить. Я лёг на голый пол прямо перед раздвижными дверями. Я не стал подкладывать подушку, положив голову на жёсткое дерево и укрывшись простыней (не белой, как та, что, по моим представлениям, укрывала Йоханна, а бледно-голубой, застиранной и выцветшей, которой самое место в ящике с ветошью). Изношенная простыня прикрывала меня не слишком плотно, и холодный воздух обдувал лодыжки. Я вообразил, как привязываю к большому пальцу ноги бирку, как в кино. Представил, как пишу на бирке «Мертвец». Я пил портвейн и балансировал между успокаивающим оцепенением, которое дарило вино, и бодрящим холодом пола. Я решил, что мне слишком комфортно. Я приоткрыл раздвижную дверь на террасу на пару дюймов и лег на холодный пол, и обрадовался, когда у меня застучали зубы.
 
ПОСЛЕ ТОГО, КАК Йоханн вышел из номера в Лас-Вегасе, я погрузился в подобие сна, вызванное кристаллом, и окунулся во тьму. Через час меня разбудил телефонный звонок и мужской голос — низкий, властный — представился «детективом».
 
— Нам нужно с вами поговорить. Мы поднимаемся к вам в номер.
 
Я был голый. Где-то валялось несколько полупустых пакетиков с кристаллическим метамфетамином.   
 
— Я не одет, — запротестовал я. — Что-то случилось?
— Пожалуйста, оденьтесь. Мы поднимемся через пять минут.
 
Спорить было бесполезно. Я принял душ, оделся и спрятал заначку в чемодан (мне и в голову не пришло выбросить наркотики). Ситуация казалась серьёзной. Возможно, Йоханн ввязался в драку или у него возникли проблемы с иммиграционным статусом. Я трижды или четырежды проверил, надёжно ли спрятаны наркотики, не осталось ли их следов на столе или на тумбочке. Выпил воды из бутылки, чтобы в горле не было так сухо, и намазал потрескавшиеся губы кремом. Я глубоко вдохнул, чтобы унять дрожь в руках, и взмолился, чтобы не вспотеть.  
 
В номер вошёл мужчина и представился Эдвардом Франкелем, сотрудником отдела судебно-медицинской экспертизы Лас-Вегаса («судебный следователь» — не то слово, которое хочется услышать в четыре часа утра в первый день нового года). Позади мистера Франкеля стояли два менеджера отеля, мужчина и женщина, в одинаковых коричневых костюмах, в мужском и женском вариантах. Мистер Франкель был в отглаженных брюках чинос и свежей ветровке; в его облике не было и намёка на неуверенность. Когда он пожимал мне руку, я гадал, не расширены ли у меня зрачки из-за кристалла и нет ли следов порошка на моих ноздрях. Нас представили друг другу; у менеджеров в коричневых костюмах были имена, которые я тут же забыл. Взгляд женщины-менеджера остановился на огромной кровати, и она понимающе кивнула, словно прикидывая, что может означать одна кровать в номере, зарегистрированном на двух мужчин.
 
— Я бы хотел, чтобы вы присели.  
 
Голос мистера Франкеля звучал профессионально и спокойно, как у диктора на общественном радио.
 
— Что случилось? Где Йоханн?
— Я не могу вам ничего сказать, пока вы не сядете.
 
Я почувствовал, что у меня вспотели кожа головы и подмышки, пот выступил и над верхней губой. За подобной командой не следует  ничего хорошего. Менеджеры отеля стояли у закрытой двери готовые то ли сбежать, то ли преградить мне выход. Мистер Френкель положил руку мне на плечо и усадил на стул. Я не посмел сбросить его руку и подумал, что этот жест он отработал на семинаре «Как сообщать плохие новости», когда учился на   детектива.
 
Мистер Френкель присел на край моей кровати — той самой, на которой мы с Йоханном спали, почти не касаясь друг друга, за исключением тех нескольких минут, когда он наносил мне на грудь мазь Vicks VapoRub, — и рассказал мне всё, что ему было известно. Йоханн погиб на шоссе в Лас-Вегасе. Он вышел на проезжую часть прямо перед грузовиком. Водитель грузовика — с незабываемым именем Отис — ехал с разрешённой скоростью, около 96 км/ч. У Йоханна сломана шея. При нем был ключ от нашего номера в отеле, благодаря которому меня и нашли. Мистер Френкель сообщил мне всё это, пока я плакал. Время от времени, когда мои рыдания становились особенно надрывными, он замолкал. Мои крики заставили менеджеров отеля выйти в коридор перед спальней, где мы с Йоханном сложили наши чемоданы и где в боковой карман моего чемодана на молнии я спрятал пакетики с кристаллом.   
 
Мистер Френкель задавал вопросы и записывал мои ответы в блокнот. Кем мы с Йоханном приходимся друг другу? Я отвечал отрывисто, невнятно, с трудом шевеля толстыми губами и пересохшим, дурно пахнущим ртом.  
 
— Друзьями, — сказал я.  
 
Мы много выпили? Нет. Он принимал наркотики? Насколько мне известно, нет, ответил я, решив, что в данный момент правда неуместна.
 
Следующий вопрос застал меня врасплох, если, конечно, можно испытать удивление, находясь в состоянии шока.  
 
— Вы с другом ссорились сегодня вечером?  
 
Я заметил пульт от телевизора на рыжем ковре — там, где он лежал с тех пор, как Йоханн швырнул его мне в голову.
 
— Нет. Почему?
 
Мистер Френкель придвинулся ближе, видимо, желая утешить меня.  
 
— Давайте я попробую объяснить. Мне нужно написать отчёт. Нужно классифицировать этот несчастный случай. Похоже, это был несчастный случай. Но есть вопросы...
 
Я уставился на свои носки. Я не мог позволить мистеру Френкелю заглянуть мне в глаза, боялся, что они меня выдадут.
 
— То, что ваш друг оказался на шоссе, трудно объяснимо. Выйдя из отеля, он мог пойти налево, в сторону бульвара Стрип. Но он повернул направо. Справа нет ничего, кроме пустыни. И ваш друг идёт в пустыню. В темноте, в три часа ночи. Куда он направлялся? Зачем ему понадобилось переходить шоссе? Почему он выбрал именно этот момент, когда мимо проезжал грузовик? Я вот думаю, не поссорились ли вы с вашим другом. Может, у него были какие-то проблемы? Может, он был в депрессии? Я должен понять, что произошло, чтобы завершить свой отчёт.
 
Я ничего не сказал. Я словно вышел из той комнаты, из своего собственного тела, не обращая внимания на мистера Франкеля с его напускным сочувствием социального работника, на менеджеров отеля с их неодобрительными взглядами и дешёвыми коричневыми костюмами. Я полагался на остатки кристалла и воспоминания о недавнем путешествии под кайфом в открытый космос; я вспомнил, как комната распахнулась и кристалл выбросил меня в атмосферу. Я вспомнил, что могу покидать своё тело, оставаясь при этом в нём, и понял, что приобрёл этот талант задолго до того, как начал курить крэк и нюхать кристаллический метамфетамин. Я думал о том, как брат накрывал моё лицо диванной подушкой, как твёрдая деревянная пуговица в центре подушки расплющивала мне нос, а ребристая ткань набивалась в рот. Я вспомнил, как во время моих «тренировок боли» в доме, где прошло моё детство, я покидал своё тело и поднимался к потолку или вовсе покидал комнату и парил в ветвях клёна, росшего перед нашим домом. Мистер Франкель с его расспросами и менеджеры отеля с их пренебрежением исчезли из моего поля зрения вместе с мебелью в номере, огромным телевизором и кожаной курткой Йоханна, висевшей на спинке стула. Я вспомнил, как Йоханн укладывал гелем волосы и натягивал штанины джинсов на ботинки. Я вспомнил, как он напевал «С днём рождения». Вспомнил, как он шёл в тот вечер, когда мы познакомились, — словно боксёр, выходящий на ринг. Я знал, что его развязность была лишь маской. Я слышал, как Йоханн жаловался на одиночество в Рождество, на то, что он, сирота, тоскует по умершей матери, которая его усыновила. Я видел, как его мучили параноидальные галлюцинации, вызванные кристаллом. Я знал, что подозрения мистера Франкеля относительно смерти Йоханна небезосновательны и что Йоханн, возможно, хотел умереть. Я также знал, что он был сбит с толку и мог убегать от воображаемых демонов, слышать голоса или даже шаги за спиной — как он слышал голоса и чувствовал слежку в нашем номере. Я знал, что любая версия смерти Йоханна может оказаться правдой, что нельзя выбрать какую-то одну из них и что так будет всегда. Но лучше всего я знал, что мне выпала честь хранить секреты Йоханна и что я не должен раскрывать их — пока не должен, ни перед корпоративным безразличием менеджеров отеля, ни перед напускным сочувствием мистера Франкеля.  
 
Я вернулся в своё тело, в гостиничный номер, на интервью с мистером Франкелем. Я принял позу, которую, как мне казалось, выбрал бы Йоханн в подобной ситуации. Я выпрямил спину и расправил плечи. Я все ещё плакал; слёзы текли беззвучно — с этим я ничего не мог поделать. Я говорил сквозь ком в горле.  
 
— Не могу назвать ни одной причины, из-за которой мой друг мог захотеть покончить с собой.
 
Мистер Френкель спросил о семье Йоханна. Я рассказал ему о брате, который, кажется, жил в Европе, в Германии. Адреса у меня не было. Он сказал, что им придётся связаться с братом, потому что все решения относительно останков Йоханна должен принимать родственник. Он дал мне несколько визиток, в том числе с информацией о морге, куда отвезли Йоханна. Он предложил мне помощь психолога из бюро судебно-медицинской экспертизы, но я отказался. Затем он попросил меня показать ему вещи Йоханна.
 
— Зачем?
— Их нужно вернуть его семье.
— Я об этом позабочусь.
 
Мистер Франкель был непреклонен.  
 
— Вы не член семьи.
 
Я чувствовал себя больным и разбитым, не в силах противиться авторитету уверенного в себе следователя из бюро судебномедицинской экспертизы, который в четыре часа утра в первый день нового года был одет в чистые отглаженные брюки чинос. Я показал ему чемодан Йоханна, носки, несколько трусов в ящике и рубашки, висевшие в шкафу. Я скрупулезно перечислял все вещи Йоханна: его зубную щётку, одеколон Calvin Klein и бейсболку с буквой J над козырьком. Менеджеры отеля ушли, не сказав мне ни слова. Мистер Франкель пожал мне руку и посмотрел на меня, как показалось, с искренним сочувствием и дал понять, что я могу обращаться к нему с любыми вопросами. Он вышел из номера с чемоданом Йоханна, в котором было всё, что тот привёз с собой, кроме моих рождественских подарков — компакт-диска и книги «Бивис и Баттхед» — и пакетиков с кристаллом, спрятанных в моём чемодане. Не осталось никаких признаков того, что Йоханн жил в этом номере, кроме блестящего пятна от геля для волос на подушке.
 
Через два часа я вылетел из Лас-Вегаса рейсом, который мой турагент организовала из Нью-Йорка.   Я поднял её с постели — как заметил её муж, когда снял трубку, — в шесть утра в первый день нового года. Она предложила прилететь за мной в Вегас, но я отказался, желая уехать как можно скорее. Я выписался из отеля через экспресс-сервис в номере и поехал на такси по автостраде в аэропорт, только потом осознав, что это та самая автострада, на которой погиб Йоханн.
 
Прежде чем выйти из номера, я смыл кристалл в унитаз, хотя на мгновение засомневался, держа в руках полупустые пакетики. Кристалл предлагал мне передышку от звучавшего в голове ужасающего противоречивого рефрена: «Йоханн мертв. Йоханн не может быть мёртв». Я больше не мог прятаться от самого себя и этих мучительных мыслей; я не мог избавиться от этих слов в своей голове. А ещё я не мог избавиться от чередования надежды со страхом: то я был уверен, что стал жертвой розыгрыша или затянувшейся галлюцинации, то меня накрывало осознание того, что Йоханн действительно мёртв. Я дополнил этот факт другими, вытекающими из него: я больше никогда не прикоснусь к внутренней стороне его бёдер, не поцелую его в грудь, не вдохну запах его шеи. Меня мучили два простых сожаления: я ни разу не сказал ему «я тебя люблю» и ни разу не поцеловал его в губы. Я содрогался при воспоминании о часах, проведённых в гостиничном номере, когда я всячески избегал его прикосновений. Я решил, что во всем виноват бледный порошок в крошечных пластиковых пакетиках, и выбросил их в унитаз.
 
Мне не пришло в голову поехать в морг и взглянуть на останки Йоханна, до тех пор пока я не оказался в воздухе и не расплакался, прижимаясь к иллюминатору и ловя на себе взгляды других пассажиров. Вся холодность, с которой я держался во время разговора с мистером Френкелем (не такая уж и очевидная, как мне теперь кажется), улетучилась; вероятно, меня сдерживал кристалл в организме. В самолёте я расклеился. Я впился ногтями в ладони, чтобы не закричать. Я не мог понять, как я смог оставить Йоханна одного.
 
ДОМА В АПТЕЧКЕ БЫЛИ средства для забытья — викодин и строго рецептурный бенадрил, который я украл из отцовской аптечки во время недавнего визита в Пенсильванию. Я запил их портвейном. От этой смеси я впал в оцепенение, двигался медленно, и всё звучало приглушенно, включая мои собственные мысли. В моменты, когда я почти трезвел, я прокручивал в голове последние часы жизни Йоханна, пересматривал свои действия, искал поступок или слова, которые могли бы изменить исход того вечера. Если бы я пошёл с ним на прогулку, как он просил... Если бы я взял его за руку, подвёл к кровати и обнял... Днём было терпимо, я ничего не боялся, кроме самобичевания. Однако по ночам границы реальности стирались: меня мучили уже не только собственные мысли, но и нечто потустороннее. Казалось, что Йоханн стоит на заднем дворе под старой грушей с несъедобными сморщенными плодами, — сбежавший из чистилища, он наблюдает за домом, хмурится и требует справедливости или хотя бы моего общества.  
 
ЗАБЫТЬЁ ПРИШЛОСЬ ОТЛОЖИТЬ из-за телефонного звонка от Кевина, гробовщика с приятным голосом из Лас-Вегаса. Приняла ли семья Йоханна решение по поводу похорон?
 
Я ответил импульсивно и не совсем по делу:  
 
— Я хочу похоронить его рядом с матерью.
— Это прекрасно, Рон.
— Он любил свою мать. Скучал по ней. Когда она умерла, он не мог себе позволить прилететь домой на похороны. Я хочу отвезти его домой.
— Рон, это так великодушно. Ты хороший друг. Кстати, где дом Йоханна?
— Где-то в Европе. В Германии. Думаю, в южной части.  
 
Я почувствовал, как Кевин на другом конце провода кивнул. Я ощутил, что он терпеливо слушает.   
 
— Мне нужно найти брата Йоханна. У него есть брат. Можете подержать Йоханна, пока я не придумаю, что делать?
 — Конечно, Рон.
 — Я всё оплачу.
 — Хорошо, Рон. Мы о нём позаботимся. Вам не не стоит беспокоиться. Вы можете расплатиться чеком или назвать мне номер своей кредитной карты по телефону.
— Спасибо.
— Вы, должно быть, были очень привязаны друг к другу.
— Так и было, Кевин. Мы были как братья.
— Я это чувствую. Это трогательно. Мы принимаем карты Visa, MasterCard, American Express и Diner’s Club.
— Сейчас?
— В любое удобное для вас время. Но раз уж вы на связи...
 
Я продиктовал Кевину номер своей карты Visa.  
 
— Спасибо, Рон. Когда свяжетесь с братом Йоханна, не могли бы вы кое о чем его спросить и сразу же перезвонить мне?
— Да, конечно. О чём?
— Для бальзамирования требуется подпись родственника. В противном случае мы кремируем останки. Время на принятие решения ограничено. Мы можем хранить тело только до тех пор, пока... Ну, в какой-то момент бальзамировать будет уже поздно, если вы понимаете, о чём я.
— Мне пора, Кевин.
 
Я повесил трубку. Впервые меня поразила телесная сторона смерти Йоханна. Я смирился с тем, что его больше нет, что он мёртв и я никогда его не увижу. Но вежливая попытка Кевина обойти стороной жуткие аспекты смерти — омертвение тканей — заставила меня взглянуть на произошедшее с медицинской точки зрения. Йоханн умер от перелома шейных позвонков. Значит ли это, что он умер мгновенно? Или он лежал на шоссе, глядя в небо, ощущая на лице прохладу невадской ночи и понимая, что вот-вот умрёт? Я представил, как грузовик, сбивший его, остановился и водитель — Отис — поспешил к Йоханну. Или Отис держался на расстоянии, пропуская машины? Сколько времени прошло, прежде чем кто-то — полицейский, парамедик — добрался до Йоханна, и был ли он в это время без сознания и мёртв или в сознании и мучительно жив?  
 
Я заплакал. И тут я столкнулся с головоломкой. Мне нужно было сохранять полусознательное состояние, чтобы найти брата Йоханна и подготовиться к похоронам. Но находясь в сознательном состоянии, я не мог избавиться от мучительных навязчивых мыслей о последних мгновениях жизни Йоханна. Ещё больше выпивки и наркотиков сотрут эти навязчивые образы, но сделают меня слишком заторможенным для работы, которую я должен был выполнить.
 
Я влепил себе пощёчину — в кино так бьют людей в истерике. «Спасибо, мне это было необходимо», — сказал я вслух, рассмеявшись собственной шутке, а затем снова ударил себя по лицу, оборвав смех. Пощёчина сработала: вытеснила ненужные мысли из головы. Но меня беспокоили следы от ударов на лице. Мне придётся выйти к людям, если я собираюсь доставить Йоханна домой. Постоянные пощёчины оставят заметные следы. Я попробовал шлёпать себя по более мягким частям тела — рукам, груди, бёдрам, — но не почувствовал настоящей боли, а без боли этот способ казался нерешительным и трусливым. К тому же частые шлепки займут мои руки, а они нужны мне свободными, чтобы набирать номера телефонов и выписывать чеки.
 
Я подумал о подростках, о которых читал, «резчиках», которые полосуют себе конечности, чтобы дистанцироваться от эмоциональной боли; я видел фотографии изуродованных предплечий. Я вспомнил, что мой агент прислал мне на Рождество полушутливый подарок — универсальный набор под названием Leatherman (изготовлен из нержавеющей стали, но обтянут кожей), в котором несколько лезвий разной длины и с разными краями заточки. Пока я искал Leatherman среди хлама в редко открываемом ящике с инструментами, я размышлял о том, что подростковый способ справляться с сокрушительными психологическими потрясениями как раз подходил для моей ситуации. В конце концов, мои чувства к Йоханну — по сути незнакомцу, объекту навязчивых жарких грёз — были сродни увлечению старшеклассника. Я нашёл нож и раскрыл лезвия.
 
Я закатал рукав и полоснул каждым лезвием по мягкой части предплечья, стараясь не задеть вены возле запястья; в конце концов, это не попытка самоубийства, а попытка остаться в осознанном состоянии. Узкие лезвия легко разрезали кожу, оставляя после себя жжение, когда кровь приливала к поверхности. Ощущения были недостаточно острыми для моих целей. Наконец я развернул лезвие с зазубренным краем. Из любопытства я пролистал небольшую инструкцию и обнаружил, что это лезвие предназначено для снятия рыбьей чешуи. Первая попытка полоснуть себя по руке лезвием для снятия рыбьей чешуи не увенчалась успехом: острые зубцы отскочили от кожи. Я надавил на нож сильнее, зацепил кожу зазубренными зубцами и провёл лезвием по руке. Этот способ сработал. Лезвие зацепилось за кожу и прорезало её. Я взвыл, но был собран и осознан.  
 
Однако оставалась проблема с руками: они становились бесполезными, когда я орудовал по ним ножом или истекал кровью. Я прошёл в ванную и встал перед зеркалом. Снял рубашку. Приложил лезвие для чистки рыбы к груди. Кожа здесь была толще, чем на предплечье, и требовала большего усилия. Я снова взвыл, но на этот раз добился успеха, оставив двухдюймовую вертикальную линию над правым соском. Эта вертикальная линия сама по себе казалась бессмысленной, поэтому я превратил её в букву «J», сделав ещё два надреза и издав ещё два вопля. Капли крови стекли в раковину, и я поднялся наверх, нашёл чёрную футболку, чтобы надеть её и не испачкаться кровью по дороге на работу. Я был полон решимости найти брата Йоханна где-нибудь в Европе, сообщить ему печальную новость, выполнить его волю в отношении останков, отправить Йоханна домой и продолжать — с необходимыми перерывами — вырезать его имя у себя на груди, как школьник, который украшает тетрадь именем любимого старшеклассника.
 

ДВАДЦАТЬ 

 
 
ПЕРВЫМ ДЕЛОМ Я ПОЗВОНИЛ Петеру, чешскому бодибилдеру и соседу Йоханна по квартире в Голливуде, ещё одному Господину, работавшему в «офисе». Полиция сообщила ему о смерти Йоханна.
 
— Что, чёрт возьми, произошло?
 
Я попытался увильнуть от ответа, пробормотав что-то про «пробки» и «толпы», но Петер меня перебил.
 
— Мы знаем, в чём было дело.  
 
В его голосе слышалась язвительность, и я представил, как он использует этот тон в общении с услужливыми клиентами.  
 
— У меня квартира-студия. Я сплю на полу рядом с Йоханном. Перед отъездом в Вегас он каждые пятнадцать минут бегал в туалет. Зрачки у него были размером с десятицентовик. Сколько денег ты ему отправил? Разве ты не знал, что он потратит их на наркотики?
— Мне нужно связаться с его братом. У тебя есть его номер?
— Этим занимается Итан.
 
Итан. Йоханн хотел связаться с ним в последний час своей жизни, пытался набрать его номер, пока я не выхватил у него телефон.
 
— Можно мне номер Итана?
— Йоханн был моим лучшим другом.  
 
Я справлюсь с этим.  
 
— Он всегда смешил меня на работе. Издевались над клиентами. У нас для каждого было прозвище.   
 
Включая меня?

Страницы:

1 2 3 4 5

Вам понравилось? 2