Я спрашиваю, чем зарабатывают на жизнь обитатели этих кирпичных оштукатуренных одноэтажных домов.   
 
— Ничем! — рявкает он, что кажется несправедливым, ведь каждый венгр, которого мы видим, чем-то занят: катит тележку, меняет колесо, подметает улицу или таскает дрова.   
 
В ДЕРЕВНЕ ЙОХАННА НЕТ ГОСТИНИЦЫ, поэтому мы останавливаемся в более крупном городе Шарошпатак и заселяемся в отель «Бодрог» на берегу одноимённой реки. Время близится к вечеру, и уже стемнело. Помещение выглядит сырым и безжизненным, украшенным тремя-четырьмя искусственными растениями. В стеклянной витрине с надписью «Сувенир» выставлены бутылки с винами, ликёрами и аперитивами (я так понимаю, сувениры для алкоголиков). Жолт и Габор высмеивают пустую столовую, грязные окна и каменные полы и пристают к «персоналу», когда он приходит: заикающейся девочке-подростку с одной бровью, которая из-за всего извиняется. Плейбои покупают бутылку Unicom — венгерской текилы — и ведут нас в наши комнаты. Мы встречаемся за ужином и снова обмениваемся жалобами, но Габор и Жолт пьяны, и оскорбления сопровождаются хихиканьем; им удаётся заставить улыбнуться юную консьержку, которая теперь наша официантка.
 
Я устал от долгих часов в дороге, но не могу уснуть. Я брожу по улицам Шарошпатака, терпя зимнюю морось. В городе прокладывают канализацию, и тротуары заменили — временно, как я понимаю — на канавы с нечистотами. Каждый дом соединён с улицей блестящими деревянными досками — это отдельные подвесные мостики, перекинутые через общий ров. В воздухе стоит запах керосина, горящего в печках за закрытыми дверями. Работает только один небольшой продуктовый магазин. Я покупаю бутылку бренди для плейбоев. До сих пор я воздерживался, полагаясь на принципы, усвоенные во время бесед с доктором Ю. Но сейчас я уже не уверен в своей трезвости и знаю, что через несколько дней снова начну пить. Я узнаю, что путь к выздоровлению тернист и извилист, как булыжные мостовые Шарошпатака в сырую январскую ночь.
 
ПОСЛЕ ЗАВТРАКА ПЛЕЙБОИ собираются нас покинуть. Жолт утверждает, что у него дела в Будапеште, Габор говорит то же самое, хотя стоит, опустив глаза и засунув руки в карманы — в позе, которая кажется мне виноватой. Они не бросают нас на произвол судьбы, а договариваются, что их заменит местная девушка. Её зовут Китти, с ударением на втором слоге: Кит-ти. Она хорошенькая, уверенная в себе, свободно говорит по-английски, а её бойфренд, наш новый водитель, — длинноногий красавчик с вездесущим именем Габор. Китти рассказывает, что её Габор может обменять доллары на венгерские форинты по очень выгодному курсу на чёрном рынке.
 
Китти и новый Габор везут нас в похоронное бюро мистера Будаша — несколько сараев, втиснутых в угол узкого переулка. Мы заходим в мрачный коридор и вздрагиваем: вдоль стен стоят гробы, выставленные на всеобщее обозрение.
 
Габор — брат Йоханна — ждёт нас в соседней комнате. В этом молодом человеке всё суровое. Огромные голубые глаза над впалыми щеками, волосы плотно прилегают к голове и блестят от геля. На нём тканевая куртка на молнии и чёрный галстук поверх чистой, но поношенной фланелевой рубашки. Его серьёзность напоминает мне фотографии моих предков, живших на рубеже веков, хотя бегающий взгляд выдаёт страх побитой собаки. В этом суровом молодом человеке определённо нет ни следа того безрассудного гонщика, о котором рассказывал Йоханн.  
 
Когда мы с Итаном заходим в комнату, Габор стоит как солдат после  команды вольно, сцепив руки за спиной, но в его глазах застыли слёзы. Я обнимаю мальчика, и это кажется таким естественным. Он прижимается ко мне и разражается душераздирающими рыданиями. Сквозь слёзы я вижу, как мистер Будаш, Китти и Габор выходят из комнаты, а Итан остаётся. Я понимаю, что обнимаю Габора дольше, чем когда-либо обнимал его брата, — наверное, с полминуты. Я отступаю на шаг и смотрю, как Итан и Габор обнимаются. Итан по-отечески похлопывает Габора по спине.  
Первое дело на сегодня определено: Габор хочет увидеть останки своего брата. Когда Китти переводит его слова, я на мгновение боюсь, что меня стошнит. Но времени реагировать нет, потому что вся группа направляется к фургону мистера Будаша. Мы с Итаном всегда на шаг позади, а Китти переводит на ходу, обернувшись через плечо. В Венгрии я только и делаю, что залезаю в машины и вылезаю из них, спрашивая: «Куда мы направляемся?»  
 
Йоханн ждет нас в траурной часовне на кладбище. Все называют Йоханна его настоящим именем — Тамаш, и мы с Итаном вырабатываем систему: когда мы разговариваем с венграми — Габором или мистером Будашем через Китти, — мы говорим Тамаш, но когда мы общаемся друг с другом, то называем его Йоханном.
 
Кладбище охраняют железные ворота с высоким памятником, на котором написано «koz-temeto»/ «Городское кладбище» (венг.). Тропинка на кладбище усыпана гравием и заляпана грязью, хотя могилы — они расположены ровными рядами на возвышении у ворот — засыпаны снегом.
 
Кирпичная часовня выкрашена в серый цвет, чтобы походить на каменную. Гроб Йоханна стоит так же, как гробы в бюро мистера Будаша, и удивляет меня изогнутой формой и серебристой краской, напоминающей фюзеляж самолёта. Кто-то вошёл в часовню раньше нас и открыл верхнюю часть гроба, но, к счастью, внутри ничего не видно, кроме простыни. Я хочу выбежать из комнаты. Я сохраняю самообладание, глядя на затылок Итана, на котором торчит прядь волос, вероятно, выбившаяся во время поездки в фургоне. Я чувствую, что простыня, которой накрыт Йоханн, приподнимается, и играю в игру: жду, когда волосы Итана вернутся на место. Если это произойдёт, говорю я себе, значит, я должен посмотреть на Йоханна в гробу. Но если прядь так и останется в беспорядке, я буду смотреть на неё, а не на что-либо другое. Когда Итан наклоняется ближе к гробу, его волосы ложатся на место, и я уничтожен. Я перевожу взгляд на гроб. Йоханн — усохший серый призрак в смятом пластиковом пакете. Я вспоминаю предупреждение Кевина, гробовщика из Лас-Вегаса, о том, что настал «самый последний момент», чтобы забальзамировать Йоханна. Кажется, этот момент мы упустили. Лицо Йоханна сморщенное, нечеловеческое, напоминает воздушный шарик на параде, из которого выпустили половину воздуха. Все плачут, и мистер Будаш, которому явно не по себе, словно он никогда не видел, чтобы из глаз взрослых мужчин лилось столько слёз, быстро закрывает гроб.  
 
Мистер Будаш достаёт — из другого пластикового пакета — джинсовую куртку и ковбойские сапоги, в которых был Йоханн, когда умер (я помню, как Йоханн надевал сапоги перед тем, как выйти из нашего номера в отеле, — помню, как его ноги в тонких чёрных носках влезали в сапоги). Почти половина куртки испачкана кровью Йоханна. Габор хочет оставить куртку себе, но мистер Будаш его отговаривает. Как её очистить? Нельзя сдать перепачканную кровью одежду в химчистку так, чтобы это не привлекло внимание полиции. Габор уступает, и мистер Будаш обещает положить куртку и сапоги в гроб.
Мы идём по грязной тропинке к могиле, где родители Габора похоронены один на другом под белым каменным надгробием. Мистер Будаш рассказывает, что надгробие на могиле родителей Йоханна сломают и заменят на другое, с именем Тамаша, если мы не против. Странно, что нас просят дать согласие на что-то настолько личное, но я всё равно киваю. Габор, похоже, очень хочет, чтобы мы с Итаном одобрили все его идеи.   
Вернувшись в офис мистера Будаша, Габор выбирает деревянный крест как временный памятник, пока не будет готов камень. Затем мы обсуждаем надпись на надгробии, в том числе стандартные данные: имя, даты рождения и смерти. Итан удивляет меня, доставая из кармана пиджака сложенный лист бумаги, на котором он записал длинное стихотворение. Он предлагает выгравировать заключительные строки стихотворения на камне и зачитывает их вслух, а Китти переводит:
 
«Мы будем скучать по тебе, как ребёнок скучает по матери, И как братья скучают друг по другу».   
 
Я могу только кивнуть в ответ, и все делают то же самое. Габор обращается к мистеру Будашу с просьбой. Китти закрывает лицо руками, и я, вопреки здравому смыслу, настаиваю на том, чтобы узнать, о чём попросил Габор. Китти говорит мне: «Габор попросил мистера Будаша оставить на камне место для его имени, потому что когда-нибудь его похоронят рядом с братом». Я не в силах справиться с горем и чувствую, как кто-то ведёт меня к машине. Это Габор — долговязый парень Китти, торговец с чёрного рынка с улыбкой кинозвезды.   
 
МЫ ВОЗВРАЩАЕМСЯ В ОТЕЛЬ «Бодрог» и бронируем номер для брата Йоханна. Подозреваю, что он никогда раньше не останавливался в отелях, потому что, похоже, не знает, что делать с номером: он так и стоит в дверях. Через Китти мы с Итаном объясняем, что присоединимся к нему за ужином, а пока хотим отдохнуть. Когда я закрываю дверь своего номера, в нескольких шагах в коридоре стоит Габор и смотрит на меня.   
 
Следующий день наполнен делами и приключениями. Мы заказываем цветы и покупаем Габору костюм и пальто до колен. Мы находим способы общаться, когда Китти нет рядом. Задумчиво кивая и произнося «Ах», мы выражаем согласие. Энергично мотая головой и говоря «Нем» (отрицание в венгерском языке), мы выражаем запрет. Я запрещаю сигареты, а Итан наложил вето на композицию из лососево-розовых гладиолусов. Габор отказался от одного из моих протеиновых батончиков, одновременно одобряя — как я понимаю, чтобы нас позабавить — каждую проходящую мимо девушку с полной грудью. Итан, курящий венгерские сигареты, присоединяется к нему, подмигивает девушкам, на которых указывает Габор, и однажды, к моему изумлению, делает вид, что обхватывает пару грудей руками, мурлыча: «Ах, ах».
 
— Ты что? — упрекаю я его. — Член Крысиной стаи?
— А что ты предлагаешь? Сказать Габору, что его брат был геем? Потому что это одно и то же. Если он узнает, что мы геи...
— Подозреваю, что он догадался ещё в цветочном магазине, когда ты отменил доставку гладиолусов, потому что они слишком яркие для похорон.
 
Итан выглядит потрясённым, как будто ему никогда не приходило в голову, что он не всегда, не в любой ситуации выглядит гетеросексуалом.
 
Габор отвлекает нас, указывая на соседнее офисное здание и повторяя имя своей матери. Мы с Итаном забываем о нашем споре, заворожённые длинной и увлекательной историей, которую Габор рассказывает на венгерском. Кажется, он забыл, что мы его не понимаем; он повторяет ключевые слова, что, конечно, совсем не помогает. Мы вздыхаем с облегчением, когда приходит Китти. Она объясняет, что мать Габора раньше работала в здании напротив.  
 
 — У неё там был стоматологический кабинет? — спрашиваю я.
 
Китти задает вопрос Габору и переводит его недоуменный ответ: мать Габора не была стоматологом. Она была секретарём у политика.
 
Я поражён. Йоханн часто говорил о том, что его мать была стоматологом, о том, как она заботилась о его зубах, о том, что ему было неприятно, когда к его зубам прикасался другой стоматолог. Я помню, как он сказал: «Я знаю, это звучит глупо, Ронни, но я не вынесу, если другой стоматолог будет лечить мне зубы. Боюсь, моя мама на небесах будет ревновать». Я не удивлён, что узнал об одной из выдумок Йоханна. В конце концов, если не знаешь настоящего имени человека, что ты вообще о нём знаешь? Но эта ложь кажется надуманной и ненужной. Зачем убеждать незнакомцев, что твоя мать была стоматологом?
Я недоумеваю из-за этого открытия, пока не узнаю — позже, за ужином, — что отец Йоханна был автомехаником, а не инженером, как утверждал Йоханн. И понимаю, что Йоханн пытался повысить свой социальный статус, перейти из рабочего класса в средний. Йоханн, беженец из стран коммунистического блока, начинающий предприниматель, обожавший крем-карамель, был снобом.
 
МЫ ВСТРЕЧАЕМСЯ С ДУХОВНИКОМ Габора в его кабинете. У Итана есть чёткое представление о том, как должны проходить похороны, у меня — нет, поэтому я молча наблюдаю за переговорами. Итан со священником не могут договориться о количестве свечей, которые нужно расставить в церкви. Итан предлагает сотню. Я вижу, как округляются глаза священника. Это мужчина средних лет, бородатый, крепкого телосложения. Он не настроен враждебно, но, как я чувствую, не привык, чтобы ему указывали, что делать. Китти переводит его ответ на просьбу Итана о сотне свечей:  
 
— Он говорит, что обычно ставят пять.  
 
Итан держится молодцом. Он улыбается, я улыбаюсь, священник улыбается, Китти смотрит в пол, а Габор встревает со своей речью, тыча в воздух указательным пальцем. Китти не переводит лекцию Габора, только краткий ответ священника.  
 
— Ладно. Сто. Потому что вы проделали такой долгий путь.
 
Однако пожилую церковную органистку не удаётся уговорить сыграть выбранное Итаном произведение Генделя. Он достаёт из портфеля нужные ноты, она смотрит на них, улыбаясь, но явно озадаченная; я понимаю, что она уже много лет не бралась за что-то новое. Она возражает, говоря, что никто не сможет выучить такое сложное произведение за 24 часа, к тому же для его исполнения нужен хор. Кто может организовать хор за такой короткий срок?
 
Эти аргументы кажутся мне разумными, но Итан утверждает, что произведение довольно простое. Он стоит за ней и напевает несколько тактов, следя пальцем по нотам. Через Китти органистка предлагает Итану сыграть самому. Это не самое дружелюбное предложение.  
 
Я отвожу его в сторону.  

 Послушай, Итан. Возможно, тебе придётся отказаться от этой затеи.
 
Думаю, в жизни каждого человека бывают моменты, когда всё самое важное сводится к чему-то, что кажется неважным всем остальным. Итан не приводит убедительных аргументов, только умоляет:  
 
— Я должен услышать эту пьесу завтра. Я не могу это объяснить. Если этого не случится, всё будет напрасно. Не только эта поездка, но и время, проведённое с Йоханом. Всё, что у нас было… всё будет напрасно.
 
И снова я ловлю себя на том, что плачу на глазах у смущённых венгров.  
 
— Ты услышишь эту музыку завтра. Я обещаю. Если придётся, я сам сыграю на этой чертовой штуке.
 
 У Итана тоже текут слёзы, но он усмехается.  
 
— Ты играешь на органе?
— Ох, Итан, — говорю я, пытаясь изобразить одну из похотливых улыбок Йоханна, — на этот вопрос есть прекрасный ответ, но здесь не место его озвучивать.  
 
У КИТТИ ЕСТЬ ИДЕЯ. Она ведёт нас в среднюю школу, где как раз начинается последний урок, чтобы познакомить нас с Евой, учительницей музыки. Ева совсем не похожа на дородную органистку с затуманенным взором. В ней всё отточено: осанка, стройные руки и ноги, узкие длинные пальцы. Она скептически изучает Генделя, ничуть не смущаясь и уж тем более не робея перед нашей разношёрстной компанией. Она велит ученикам, входящим в класс, заняться каким-нибудь делом, а сама садится за пианино и читает с листа несколько тактов. Ева — настоящий музыкант. Она напевает себе под нос. Итан говорит, что у неё ангельский голос, и Ева закатывает глаза, не поддаваясь на лесть. Китти и Ева о чём-то оживлённо беседуют, а Габор подводит меня к парте, указывает на неё и называет своё имя. Я понимаю, что он учился в этой школе. Я спрашиваю:  
 
— Томми? — имея в виду «Твой брат тоже здесь учился?» Габор кивает и говорит:  
 
— Еган, Еган, — по-венгерски это значит «да».  
Мы преодолели языковой барьер.  
 
Китти пересказывает свой разговор с Евой.  
 
— Я всё объяснила про Тамаша и похороны, но она не понимает, почему вы здесь. Зачем двум американцам всё это делать для парня из этого городка?
 
Я повторяю простой ответ Итана:  
 
— Он был нашим другом.  
 
Наш ответ не удовлетворяет Еву, по крайней мере, не сразу. Она смотрит в глаза сначала Итану, потом мне. Она молода, элегантно одета, и я подозреваю, что она сопоставляет факты и пытается понять, что именно Итан имеет в виду, когда говорит «друг». С нотами в руках она через Китти задает еще один вопрос:  
 
— Рассчитываем ли мы, что хор тоже будет готов выступить через... — она смотрит на наручные часы, — 18 часов?  
 
Итан — тот самый человек, который отказался от лососево-розовых гладиолусов и настоял на ста свечах, — не отступает.  
 
— Без хора, — говорит он, — какой смысл?
 
 Ева отвечает:  
 
— Всё будет сделано.
 
ПОСЛЕ УЖИНА, В ОТЕЛЕ я пишу Йоханну письмо, чтобы положить его в гроб, — драматическое покаяние, — и тут приходит Итан. Он выпил, явно нервничает и наконец переходит к делу: он хочет услышать подробности о последних часах жизни Йоханна. Я с ужасом думал об этой задаче, но как только начинаю рассказывать, слова льются рекой, и это даёт невероятное облегчение. Я ожидаю, что Итан осудит меня, — возможно, даже жажду этого, — и в качестве подсказки показываю ему свою грудь, на которой вырезано имя Йоханна.  
 
Итан не считает, что я виновен в смерти Йоханна.  
— Когда ты должен был изменить своё поведение, чтобы предотвратить эти события? Когда познакомился с Йоханном? Когда у тебя начались проблемы с наркотиками? Как думаешь, что из этого ты мог контролировать?
 
Я чувствую, что Итан прав. Йоханн не принадлежал мне ни при жизни, ни после смерти. Мы вращались друг вокруг друга, мы сталкивались, но так и не слились воедино. Я могу претендовать только на те качества, которые я спроецировал на Йоханна, на то, каким он должен был быть. Я написал персонажа, и он сыграл его хорошо. В конце концов, именно этим он зарабатывал на жизнь.
 
Я прошу у Итана разрешения положить моё прощальное письмо в гроб Йоханна. Не знаю, почему я наделил Итана такими полномочиями, но это так. Итан ведёт меня в свою комнату. Он показывает мне две поздравительные открытки ко Дню Святого Валентина, до которого осталось три недели.  
 
— Я купил по одной от каждого из нас, — поясняет он. — Почему бы тебе не выбрать ту, которая тебе нравится, и не вложить в неё своё письмо?
 
Я настолько поражён щедростью этого жеста, что требую пояснений.  
 
— Ты хочешь сказать, что купил это для меня, в подарок Йоханну... ещё до того, как познакомился со мной?
— Конечно. Какая тебе нравится?
 
Одна открытка предназначена для влюблённых, она из красного атласа с романтичной надписью, и я оставляю её для Итана. Для своего прощания с Йоханном я выбираю открытку с печатными буквами без надписи внутри, подходящую для обмена между друзьями.  
 
ДЕНЬ ПОХОРОН ЙОХАННА размывается; я злоупотребляю антидепрессантами, которые доктор Ю прописал мне перед поездкой. Во время мессы церковь словно озаряется светом, орган и хор Евы звучат божественно; мне кажется, что я нахожусь на границе этого мира и мира загробного.
 
Мы с Итаном весь день не отходим от Габора. Мы идём по грязи от часовни к месту погребения, и я испытываю ещё один шок: Итан заказал из Голландии пятьсот жёлтых, лавандовых и розовых роз,

 которые окружают могилу Йоханна. Местные жители потрясены; некоторые смущённо отводят взгляд. Букеты по пятьдесят роз перевязаны атласными лентами с именами Итана, Габора и моим.
 
— Я хочу помочь тебе расплатиться за всё это, — запинаясь, говорю я.
 
 Итан отвечает:  
 
— Хорошо.
 
Крёстная мать Йоханна не может сдержать слёз, когда его опускают в могилу.  
 
— Я держала его на руках, — плачет она, — когда он был малышом.
 
Мы с Итаном переглядываемся. Думает ли он о том же, о чем и я? О том, что я тоже держал его на руках?   
 
МЫ С ИТАНОМ ВЕЗЁМ ГАБОРА в Будапешт — погулять в компании Китти и её парня. Мы встречаемся с плейбоями и разбираемся с тремя Габорами. Брата Йоханна мы зовём «Маленьким Габором». Парня Китти мы называем «Габором Китти», хотя между собой мы с Итаном называем его «Красавчиком». Бывший сосед Йоханна по комнате, плейбой, становится «Нью-Йоркским Габором», а иногда — «Чио-Чио Габором». «Чио-ЧиоСан» сократили до «Чио-Чио», и это слово может означать несколько вещей: привет, пока, а чаще всего — «чокнутый».  
 
Я не буду разговаривать с Чио-Чио Габором. Он пропустил похороны Йоханна. Он утверждает, что уснул в поезде, но я уверен, что он врёт. Плейбои измотаны, у них похмелье, а Жолт бормочет что-то про оргию в клубе «Калигула».  
 
Маленький Габор очарован плейбоями. Он без конца расспрашивает их о клубе «Калигула», и в итоге парни обещают взять его с собой в субботу вечером. Мы с Итаном отказываемся присоединиться к ним, и Китти отказывается от имени своего Габора. Я беру с Жолта и Чио-Чио Габора обещание присмотреть за Маленьким Габором и не допустить, чтобы с ним случилось что-то плохое. Я пригрозил убить их, если они нарушат это обещание. Я не шучу.
 
В пятницу мы с Итаном таскаем Маленького Габора по церквям и музеям. Большую часть времени он разглядывает девушек. Китти вернулась домой, и нам приходится общаться, тыкая пальцем и повторяя «Чио-Чио» при каждом удобном случае. За обедом я подговариваю англоговорящего официанта спросить у Маленького Габора, не хочет ли он посетить какой-нибудь памятник или достопримечательность. Официант расспрашивает Габора и переводит: «Он говорит, что хотел бы поиграть в пинбол».
 
Наступает суббота, и плейбои снова нас подводят. Они слишком плохо себя чувствуют после пятничной оргии, чтобы куда-то идти.  
Когда в нашу дверь стучится Маленький Габор, рассчитывая застать Жолта и Чио-Чио Габора, нам с Итаном не остаётся ничего другого. Он свежевыбрит, принял душ, намазал волосы гелем, от него разит одеколоном.  
 
Я говорю Итану:   
 
— Такое ощущение, что сегодня выпускной, а у нашего малыша нет пары.
 
Мы с Итаном решаем — как ни странно, — что Маленький Габор не может пропустить мальчишник. Мы одеваемся, укладываем волосы гелем, брызгаемся одеколоном. Малыш Габор не может перестать хихикать. Он складывает ладони перед воображаемой грудью и нараспев произносит:  
 
— Чио-Чио Рон, Чио-Чио Итан, Чио-Чио Габор.
 
 После ужина в «Бургер Кинге» мы с Итаном решаем, что нужно найти стриптиз-клуб. Плейбои не отвечают на наши звонки.  
 
— Надеюсь, они мертвы, — говорю я.  
 
Мы заходим в вестибюль отеля для туристов. Итан подходит к консьержу, который говорит по-английски.  
 
— Не подскажете, где можно мужчинам посмотреть на женщин, которые, э-э, раздеваются?
 
Консьерж — явно светский человек — указывает на дверь.  
 
— Клуб «Афродита». Прямо через дорогу.  
 
Мы находим клуб «Афродита» через дорогу и удивляемся, как мы могли его не заметить. В конце концов, в витринах этого заведения почти обнажённые живые женщины извиваются под диско-музыку.  
 
Мы заходим, нас встречают телохранители, сложенные как профессиональные борцы, и мы садимся у барной стойки, которая служит подиумом для стриптизёрш. Два часа мы наблюдаем за равнодушными стриптизёршами. Точнее, за тем, как Габор наблюдает за ними. К нам подсаживаются девушки, и я угощаю всех «фирменным» напитком заведения, в состав которого входят шампанское и вишня. В какой-то момент я замечаю, что Итан похотливо пялится на симпатичного немецкого туриста. Я шепчу ему: «Тебе не кажется, что тебе лучше уделить больше внимания стриптизёршам, а не их клиентам?» Милая девушка — самая красивая и молодая из всех — подсаживается к Габору, и он расплывается в улыбке. По крайней мере, хоть чего-то добились.   
 
Когда мы собрались уходить, мне предъявили счёт на огромную сумму в венгерских форинтах, которая, если перевести, составляет полторы тысячи американских долларов. Вышибалы-качки загораживали дверь, пока менеджер объяснял, что каждый «фирменный» напиток в заведении стоит тридцать долларов, а каждые десять минут, которые девушка проводит на табурете рядом с клиентом, считаются «свиданием» за пятьдесят долларов. Я расплатился кредитной картой.
 
Габор уснул в такси между мной и Итаном. Его голова покоилась на плече у Итана, а в уголке рта скопилась слюна. Я улыбаюсь, и Итан спрашивает, чему.
 
— Наша поездка в Венгрию закончилась тем, что нас обманули в борделе. Тебе не кажется это забавным?
 
Мы с Итаном не обсуждали профессию Йоханна. Насколько я знаю, Итан считает, что Йоханн зарабатывал на жизнь как личный тренер. Возможно, он не платил Йоханну за секс. Возможно, они встречались как обычные люди, и Итан задаривал Йоханна подарками, подражая отношениям из тех «шкафных» времён, когда солидный мужчина называл своего юного спутника «мой протеже».
 
—  А что, по-твоему, значит быть обманутым? — спрашивает Итан.  — Обманутый — это тот, кому лгут, когда что-то не по-настоящему.
Итан...
 
Мокрые улицы Будапешта, виднеющиеся в окне над головой Итана, пусты.  
— Не знаю, было ли между мной и Йоханном хоть что-то настоящее. Было ли? У вас двоих? Это было по-настоящему?
Итан роется в кармане в поисках салфетки, чтобы вытереть слюну, стекающую с губ Габора на подбородок.  
 
— Что значит «по-настоящему»? — спрашивает он. — И кстати, ты хоть примерно представляешь, куда нас везёт это такси?
 
Я не узнаю ничего за окном: ни полутёмных кинотеатров, ни закрытых кондитерских.
 
— Я не знаю, где мы. Понятия не имею.
— Может, разбудим Габора, чтобы он перевёл?
 
Я начинаю смеяться.   
 
— Что тут смешного?
— Он не может перевести, Итан. Он не говорит по-английски, ты помнишь?
 
Я снова смеюсь, и Итан присоединяется ко мне, хотя мы стараемся не потревожить молодого человека, спящего между нами. Рука Итана вытянута вдоль тела Габора, он обнимает его, и ладонь Итана касается моего плеча. Мы соприкасаемся, пусть случайно, и я надеюсь, что Итан не уберёт руку, а Габор не проснётся, и мы просидим так до конца поездки —  когда бы он ни наступил и куда бы она нас ни привела.
 
(Фрагмент после тире есть только в первом издании).
 
ЭПИЛОГ (первое издание, 2004) 
 
Уже много лет я не злоупотребляю алкоголем и наркотиками. Меня больше не одолевает стремление к саморазрушению (ну, не больше, чем обычного человека); я не наматываю ремни на шею и не бьюсь головой о стену. Выражаясь языком духовных практик, я не исцелился, но иду на поправку. Тем не менее, я могу быть одержимым (на момент написания этих строк я готовлюсь пробежать марафон), но моя энергия направлена на достижение в целом позитивных и социально значимых результатов. Такой образ жизни — не капитуляция. Это приключение, часто приводящее в замешательство, иногда радостное, но никогда не скучное.
 
В прошлом году мой отец сломал шею (упав в больничной палате), полгода носил на голове нимб, прикреплённый к черепу, чтобы стабилизировать позвоночник, оправился от этой травмы, но не справился с лёгочными и сердечными заболеваниями и умер у меня на руках. Я много раз целовал его лицо и гладил его по небритой щеке. Когда люди спрашивают об этом моменте, мне нравится говорить, что я поцеловал своего отца, отправляя его на небеса.
 
Худший кошмар моей матери сбылся, когда мы поместили её в дом престарелых. Она целыми днями сидит в инвалидном кресле, уставившись на свои руки. Она больше не говорит и почти не смотрит в глаза. Я часто её навещаю. Моя любовь к ней безгранична. Когда я кормлю её, вытираю ей нос или убираю волоски с подбородка, я чувствую к ней то же, что, как мне кажется, чувствуют родители к новорожденным. Границы между нами стираются, как будто мы снова стали — как когда-то — одним целым.
 
Мы с братом пытались помириться, но нам сложно поддерживать отношения. Рано или поздно какие-нибудь мелкие разногласия приводят к бурному выяснению отношений. Я знаю, что он любящий муж и отец, уважаемый друг и работодатель. Возможно, только со мной он вспоминает о чём-то из прошлого, что выводит его из себя и будит спящего демона. Кто знает? За неделю до смерти отца мы с братом стояли по обе стороны от больничной койки, поглаживая его спину, и вдруг рука моего брата коснулась моей.
 
Я боюсь, что оскорблю некоторых членов моей семьи, рассказав правду о нашей истории, но я не сказал всей правды. Большинство моих двоюродных братьев, тётей и дядей — отзывчивые трудолюбивые люди. У меня нет намерения очернить нашу семью или принизить значение моих предков, но я хочу рассказать об алкоголизме и психических заболеваниях, которые перешли от некоторых из них ко мне.
 
Я часто думаю о Йоханне, всегда в день его рождения и особенно в канун Нового года. (31 декабря я чувствую себя неуютно; я не хожу на вечеринки и не поднимаю бокал в полночь.) Иногда Йоханн вторгается в мои мысли неожиданно, как незваный гость. Однажды зимним вечером я сбил на дороге оленя. Он рухнул на обочину. Я опустился на колени рядом с ним, обливаясь слезами и думая о смерти Йоханна на шоссе в Лас-Вегасе, о маленьком оленёнке, слизывавшем крем-карамель с его пальца в прибрежном ресторане недалеко от Ки-Уэста. Я погладил оленёнка по голове и попросил у него прощения. В конце концов оленёнок поднялся, отряхнулся и убежал в лес. На следующий день я позвонил брату Йоханна, Габору. Наш разговор переводила Ольга из AT&T, которая помогала нам, когда Йоханн погиб, и стала частью нашей жизни. От Габора я узнал, что у его брата только что были именины (день в римско-католическом календаре, посвящённый святому Фоме (Томашу); они пришлись точно на тот день, когда я сбил оленёнка. Когда живёшь в Вудстоке, к таким совпадениям относишься серьёзно.
 
Я больше не мучаюсь вопросами о чувствах Йоханна ко мне. У меня нет вопросов о моих чувствах к нему: я любил его всем сердцем. Да, я не очень хорошо его знал; возможно, я любил химеру, а теперь люблю призрака. Что он чувствовал по отношению ко мне, остаётся загадкой. Время от времени я перебираю вещи, оставшиеся от нашей дружбы: фотографии, меню из ресторана и открытку, которую он прислал мне на день рождения. Внутри открытки он написал:
 
Дорогой Ронни,
 
Не переживай из-за того, что стареешь. Ты красивый, сексуальный, умный. Но самое лучшее в тебе, Ронни, — это то, что я буду твоим другом до конца твоих дней. 
 
ЭПИЛОГ-2024
BEYOND MEASURE
СВЕРХ ВСЯКОЙ МЕРЫ
 
 
 
 
 
ГОТОВЯ ТРЕТЬЕ ИЗДАНИЕ книги, я искал фотографию Йоханна  — ту, что не видел много лет. Я нашёл её в обложке старого паспорта: она меньше, чем обычное фото, где-то четыре дюйма (10 см). Внизу напечатано предсказание из китайского печенья, листок белой бумаги с красными буквами: «Ты путешественник в душе. Путешествий будет много».
Я был потрясён. Мой телесериал «Попутчики» только-только появился в эфире. Доброжелательный приём критиков и страстный отклик поклонников вдохновили меня на переиздание мемуара, натолкнув на поиски фотографии. Должно быть, я   приклеил маленькое предсказание к фотографии 27 лет назад, когда собирался в Венгрию хоронить моего друга. Моего попутчика.
Раз в несколько лет я чувствую потребность вспомнить случайную встречу с невероятно оригинальным человеком, время, проведённое с ним, и трагические события 1 января 1997 года, которые разделили моё существование на две части: до и после. Кажется странным, что несколько предрассветных часов могут определить жизнь, но это факт моего существования. Временами это единственный факт, который имеет значение.
Но это уже в прошлом. Я трезв и чист многие годы. Я переехал в Калифорнию. Я вот-вот продам свой дом на севере штата Нью-Йорк
— тот, в котором Йоханн был и возмущался из-за стрекота цикад и «пауков повсюду». Я стал режиссёром документального фильма о моей подруге, театральной актрисе Мэри Луис Уилсон. У меня сложилась   яркая           карьера        на      телевидении:        написание   и продюсирование  эпизодов     Ray    Donovan      и           Homeland.   Я продюсировал детективный сериал Murder on Middle Beach, с коллегой Недой Армиан, с которой я познакомился на съёмках «Филадельфии» 32 года назад.  А потом «Попутчики».  
 
Впервые я прочитал прекрасный роман Томаса Мэллона в 2011 году. Я был очарован историей Хокинса Фуллера и Тимоти Лафлина, двух абсолютно разных мужчин, переживших страстный роман в 1950-е в Вашингтоне,           в           период         крестового  похода         государства           на гомосексуалов. Это была история любви с большими ставками.  
 
 
 
 
На фото сверху я, Джонатан Бейли и Мэтт Бомер на съёмках 8 эпизода (фото Бена Марка). 
 
В предисловии книги мистера Мэллона Хоук в 1991 году получает письмо, из которого узнаёт о смерти Тима. Эти несколько страниц заронили во мне желание увидеть больше Хоука в этом возрасте (примерно 60): мужа, отца и деда. Тиму немногим больше 50. Как выглядит он? Где он жил и что он делал? По-прежнему ли он пытался сделать мир лучше? Я решил найти способ соединить Хоука и Тима, пусть даже ненадолго, перед смертью Тима.  
Когда я преподаю, я говорю о необходимости найти в истории эпизод, который отражает мой личный опыт — некий  элемент, служащий зеркалом или метафорой тех переживаний, которые  сформировали и вдохновили меня. Я пережил начальный этап СПИДа, был свидетелем смятения и страха, которые сопровождали слухи о «раке геев». Я почувствовал ужас от первого теста на СПИД, видел молодых, здоровых друзей, которые заболевали и вскоре умирали.  
Я понял, что эпидемия станет идеальным завершением для сериала, который начинается с Лавандовой угрозы 1950-х, когда правительство США активно преследовало представителей ЛГБТК+. Тридцать лет спустя преступное безразличие правительства к проблеме СПИДа добавило тысячи к числу умерших. И я был тому свидетелем.  
Я решил поселить Тима в Сан-Франциско на начальном этапе кризиса. Жажда Тима «сделать что-то хорошее для мира» (из-за чего Хоук подшучивает над ним) превращает его в страстного СПИДактивиста. Хоук приезжает к Тиму, ища прощения. Эта смена их прежних ролей даёт Тиму власть над Хоуком.
Мысли продолжали крутиться в моей голове. Как я могу свести Хоука и Тима между их первой встречей в 1950-е и воссоединением в 1980-е?
Вьетнамская война занимала важное место в жизни в годы моей учёбы в старшей школе. Я организовал группу девятиклассников, чтобы оформить стену в кабинете английского фотографиями с фронта, в том числе теми самыми, печально известными кадрами обнажённых детей, спасающихся бегством от напалмовой атаки. Мы нарисовали ромашку во всю высоту стены рядом с гигантскими буквами: «Война ранит цветы и всё живое». Такова была философия хиппи и активистов тех дней: протестовать с надеждой, любить природу и ближнего своего. Меня это привлекало тогда и привлекает до сих пор. Я знал, что это понравится и Тиму.
Действие шестого эпизода сериала «Сверх всякой меры» разворачивается в 1968 году. Страстные антикоммунистические взгляды Тима сменились столь же ярым антивоенным активизмом. Демонстрация, с которой начинается эпизод, основана на реальных событиях — протесте «Катонсвильской девятки». Девять протестующих католиков ворвались в офис призывной комиссии в Мэриленде, вынесли на улицу регистрационные карточки и подожгли их. Они были арестованы и приговорены к длительным срокам тюремного заключения, после чего пустились в бега, скрываясь от ФБР. В нашей истории Тим находится в бегах и нуждается в убежище. Хоук приходит ему на помощь и поселяет Тима в домике на своей загородной вилле, видя в этом их шанс быть вместе.
 
Хоук полностью поглощён поддержанием своего комфорта — карьера, семья и стабильность, в то время как Тим продолжает стремиться к некоему возвышенному идеалу. Он разрывается между желанием быть с Хоуком и стремлением служить Богу. В этом эпизоде Бог побеждает, и Тим отправляется в тюрьму. Для Тима борьба за социальную справедливость неразрывно связана с его христианской верой.  
В старших классах я был известен как слабак с кривыми зубами и либеральными взглядами, который любил Иисуса. Понятия не имею, откуда взялись мои левые взгляды. Моя семья не занималась политикой, хотя родители верили в справедливое отношение к людям и сочувствовали обездоленным, а я выставлял напоказ свои политические взгляды, отказываясь произносить Клятву верности, потому что Соединённые Штаты ещё не добились «свободы и справедливости для всех». Когда меня сослали на последнюю парту в классе, я счёл это за честь.
Почему я пытался выделиться, рискуя стать посмешищем? Было ли это смелостью или вызовом, когда я сказал хулиганам: «Я не позволю вам решать за меня»? Я не буду съёживаться и пытаться исчезнуть. Я нарвусь на ваше презрение,  доказав, что не боюсь вас. Полагаю, что моё христианство, как и христианство Тима, говорило о моей потребности возвыситься, стать частью чего-то большего, чем я сам. Возможно, мой религиозный опыт заменил то, что мои сверстники находили в сексе, наркотиках и рок-н-ролле. Я был девственником в старших классах и в первые годы колледжа, но вскоре всё изменилось.  
 
Я открылся в конце 1970-х, в эпоху диско. Помню радость первых дней освобождения: пьянство, наркотики и кувыркание в постели с потными незнакомцами после ночи танцев под Донну, Глорию и
Грейс^[3].  
 
Донну Саммер, Глорию Гейнор и Грейс Джонс 
 
А ещё я помню шок от известия о гибели Харви Милка. Он был нашим героем, первый заметный национальный политик — открытый гей. Его убийство Дэном Уайтом стало тревожным звонком, напомнившим нам, что мы только начали выигрывать в борьбе за свободу.  
Действие 7 эпизода «Попутчиков», «Белые ночи», разворачивается в 1979 году. Это мой любимый эпизод и самый личный. Хоук и Тим встречаются вновь на Файр-Айлэнде, в оазисе сексуальной свободы. Они плещутся в океане, посещают Meat Rack и потеют на танцполе. На какой-то момент они кажутся свободными. Мы помещаем нашу вторую пару влюблённых, Маркуса и Фрэнки, в Сан-Франциско, чтобы показать «взрыв гей-ярости», который последовал за судом над убийцей Милка и возмутительно мягким приговором.  
 
Скорбь Хоука по умершему сыну, чувство вины и стремление забыться в наркотиках и сексе навеяны моим собственным впадением в зависимость и чувством вины за смерть Йоханна. Марш со свечами в честь Милка (которым заканчивается эпизод) монтируется с решением Хоука вернуться домой. Полагаю, что двадцать пять лет назад, через два года после смерти Йоханна, я начал искать свой собственный путь домой — когда у меня возникло желание обратиться за помощью, чтобы вырваться из добровольной, эгоцентричной тюрьмы зависимости.  
 
Сериал заканчивается на Национальной аллее, где в 1987 году был  впервые выложен Мемориальный квилт — лоскутное одеяло памяти умерших от СПИДа. Хоук находит панель-лоскут Тима и признаётся ему в любви. (Игра Мэтта Бомера в этой сцене поражает меня всякий раз, когда я смотрю её). Фонд проекта «Имена» предоставил нам несколько фрагментов настоящего лоскутного одеяла. Это один из моих любимых моментов во время съёмок «Попутчиков», морозным днём в Торонто я объяснял съёмочной группе и двум сотням массовки священный характер сцены, которую мы собирались снимать.  
 
Наш блестящий художественный отдел создал секцию «вымышленных» лоскутных панелей, состоящую из восьми стёганых квадратов, включая лоскут Тима. Произошло недоразумение, и некоторым из этих недавно созданных лоскутных одеял не были присвоены вымышленные имена, поэтому нам пришлось быстро добавить их, прежде чем начать съёмку.  Мне пришло в голову, что я могу почтить память Йоханна, подарив ему вымышленный квадрат на лоскутном одеяле, которое появится в финальной сцене сериала. Я думаю, он был бы доволен. Он умер не от СПИДа, но, как и других людей, чьи имена указаны на настоящем лоскутном одеяле, его любили. Перефразируя то, что Тим говорит Хоуку в их последнем разговоре в серии...
Неважно, любил ли Йоханн меня. Важно то, что я любил Йоханна.  
 
Вот панель над лоскутом Тима без имени.  
 
Вот лоскут, примыкающий к панели Тима (он внизу), с настоящим именем Йоханна.  
 

БЛАГОДАРНОСТИ

 
К первому изданию (полная версия из первого издания, в 2024 автор подсократил этот текст): 
 
Пять лет назад я вступил в писательскую группу в надежде возродить карьеру прозаика. Мне было что рассказать, и я считал, что книга — лучший способ это сделать. На первом же собрании я прорыдал несколько страниц — в весьма витиеватых выражениях. По какой-то причине никто не попросил меня уйти. Участников группы мало интересовали элементы моей истории, которые относились к популярному жанру «мемуаров о выздоровлении». Однако их заинтриговала любовная линия в центре истории и особенно неуловимый объект моего желания: самоуверенный венгерский жиголо, цитирующий латынь. С их помощью эта книга — история любви — обрела жизнь, и теперь я хочу их поблагодарить: Джона Бауэрса, Лору Шейн Каннингем, Кейси Куртти, Нину Шенголд, Скотта Спенсера, Ребекку Стоу, Закари Склара и Мэри Луизу Уилсон. Джон и Лора взяли на себя дополнительные обязательства как редакторы, а Лора поддерживала меня ежедневными ободряющими письмами и часто угощала горячими обедами. Глория Лумис и Кэтрин Фоссе из агентства Watkins-Loomis нашли для «Синих дней, чёрных ночей» уютный дом в Alyson Books. Меня вдохновляли энтузиазм Джуди Видер, безупречные замечания моего проницательного и остроумного редактора Анджелы Браун, а также дружба с Майклом Роу, Майклом Томасом Фордом, Сигрид Хит, Шелли Уайант, Сэнди Геллес-Коул, Энн Стоквелл и Дженнифер Траск.
 
К переизданию 2024: 
 
Я благодарен Мэтту Бомеру за прекрасное отношение к этой книге и его преданность роли Хокинса Фуллера в сериале «Попутчики», благодаря чему у меня случился один из величайших опытов в моей карьере. И спасибо Тайлеру Коноверу и Бену Уэйглу за их самоотверженную помощь. И я хочу упомянуть Глорию Лумис, агента первого издания этой книги, поскольку у нас с ней случилось ещё одно пересечение, когда в начале этого года я получил премию Уолтера Бернстайна от Гильдии сценаристов Восточной Америки, названную в есть мужа Глории.  
 
К переизданию 2016: 
 
Я хочу поблагодарить моего наставника и друга Джонатана Демме; Эмму Пэрри и Чеда Луибла из Jenkoe and Nesbit Associates — за то, что они сделали это возможным; Стива Бермана из Lethe Press; Аню Лета, Мэттью Брайта, Майкла Таггарта и Джули Хаберат за их мастерство и помощь.  
 

ЦИТАТЫ

 
Отрывок из книги У. Сомерсета Моэма «Разрисованная вуаль» (издана Heineman London в 1925 году) перепечатан с разрешения The Random House Group Limited.
 
Отрывок из книги Луиса Левина «Фантастика: классический обзор использования и злоупотребления растениями, изменяющими сознание» © 1998, перепечатан с разрешения Park St. Press.
 
Отрывок из книги Джона Херши «Сказки Ки-Уэста» (Alfred A. Knopf Inc., © 1994) перепечатан с разрешения Random House.
 
Отрывок из стихотворения Уоллеса Стивенса «Обломки жизни и разума» (Alfred A. Knopf Inc., © 1994) перепечатан с разрешения Random House.
 
Отрывок из книги Хью Джонсона «Винтаж: история вина» © 1989, перепечатан с разрешения Mitichell Beazley UK.
 
Отрывок из книги Малкольма Лоури «Под вулканом» (издана Alfred A. Knopf Inc., 1984) перепечатан с разрешения Harper Collins.
 
Отрывок из книги Ричарда Хелла «Пустое поколение» © 1977, перепечатано с разрешения Automatic Music, Quickmix Music Inc. и Duraflow Music Inc. (BMG).
 
Отрывок из книги Савоя Жижека «Ибо они не ведают, что творят: наслаждение как политический фактор» © 1991, перепечатано с разрешения Verso UK.
 
Отрывок из книги Луизы Брукс «Лулу в Голливуде» (Alfred A. Knopf Inc., 1974), перепечатан с разрешения издательства Random House.  
 
Отрывок из книги Томаса Х. Джонсона «Стихи Эмили Дикинсон», перепечатан с разрешения издательства и попечителей Амхерстского колледжа, Кембридж, Массачусетс: The Belknap Press of Harvard University Press, © 1951, 1955, 1979, президент и члены совета Гарвардского колледжа.
 
Суперобложка (первое издание) 
 
«Я не хочу посредственной, пустой жизни», — говорит он доктору Ю, своему психиатру, иглотерапевту и травнику, после неудачной попытки повеситься на ремне. Затем, во время поездки из своего дома на севере штата Нью-Йорк в Лос-Анджелес Рон встречает загадочного Йоханна, хастлера в кожаной одежде, который цитирует латынь и говорит с едва уловимым европейским акцентом, и затем влюбляется в него. Ронова одержимость Йоханном длиною в год подпитывается текилой, крэк-кокаином, метамфетамином и мечтами о спасении. От поиска метамфетамина на тёмных улицах ЛосАнджелеса до пребывания под наркотическим кайфом в разгар работы над голливудским фильмом, от кормления диких оленей в Ки-Уэсте до влюблённости в усталого от жизни проститута... Рон без жалости излагает необыкновенную, волшебную, забавную, но в то же время болезненную историю о том, что происходит, когда мужчина полностью теряет себя в безрассудной страсти.
 
Рон Нисуонер написал сценарии к фильмам «Любовь ранит», «Солдаты неудачи», «Филадельфия», «Миссис Соффел», «Вдребезги», автор сценария и режиссёр фильма «Принц Пенсильвании». Живет в Вудстоке, штат Нью-Йорк.
 
 
Задняя обложка (2024): 
 
«Уморительно... бескомпромиссно». New York Times
 
Неверный поворот на улицу с односторонним движением в тени отеля Chateau Marmont на Сансет-стрип отправляет сценариста и продюсера кино и ТВ Рона Нисуонера в путешествие, которое едва  не топит его в опьяняющей, сводящей с ума, трагической и преображающей любви.  
Уставший от мира Йоханн — цитирующий латынь, одетый в кожу хастлер с едва заметным европейским акцентом — научит Рона делать трубку для крэка из банки из-под содовой, переживать отходняки после  метамфетамина, шагать по городским улицам так, словно они принадлежат ему, и терять себя в безрассудной страсти. Если он сможет это пережить, любовь к Йоханну станет для Рона спасением.
 
Рон Нисуонер — сценарист и продюсер фильмов, номинированных на премии «Оскар» и «Эмми», известный благодаря сериалу «Попутчики», фильмам «Филадельфия», «Убийство на Миддл Бич»,
«Солдатская девушка», «Разрисованная вуаль» и многим другим.  
 
Оригинал, источники: 
 
https://archive.org/details/bluedaysblacknig00nysw/page/n9/mode/2up и
Бумажная книга,   переиздание 2024 года
 
Переведено:
Yulie_Dream, 2026
ТГК Я Перевожу
Queerion.com, Yulie_Dream