ШЕСТНАДЦАТЬ 

 
ЗАПАДНАЯ ПЕНСИЛЬВАНИЯ 
ОКТЯБРЬ 1996   
 
Я приехал в аэропорт Питтсбурга, почти ожидая увидеть родителей,  встречающих меня на выходе, как они делали раньше, когда я прилетал домой на праздники или похороны. В те времена они прятались за спинами шумных питтсбургцев, как жители маленького городка, но я легко их замечал благодаря серебристо-белым волосам матери, уложенным с помощью лака для волос.  
 
Я поехал в Пенсильванию после звонка из отделения неотложной помощи местной больницы. Медсестра объяснила, что у моего отца случился «сердечный приступ». Его увезли на обследование, и, по словам медсестры, моя мать «немного не в себе». Сработал рефлекс собаки Павлова: я собрал вещи и поехал в аэропорт. 
 
Почти ничего в этой жизни не удерживало меня вдали от родителей. Мои кинопроекты были заморожены, списаны, приостановлены, зависли или просто «тлели».  
 
Была предпринята попытка возродить сценарий об Аппалачах, но встреча с представителем студии прошла неудачно. Нам с режиссёром дали понять: сценарию не хватает Того Самого Парня, — и это прозвучало так же авторитетно, как если бы сам Яхве зачитывал Десять заповедей. Наша главная героиня с говорящим именем Руделл, мать-одиночка, с трудом сводит концы с концами после того, как её бросил муж. Её страдания длятся около сорока страниц, пока не появляется муж, который даже не думает извиняться и ждёт, что его примут с распростёртыми объятиями. Сложная реакция Руделл на его возвращение составляет основу драмы третьего акта. Однако, по словам представителей студии, такая структура спорна. «Это история любви, — пояснила продюсер. 
— А где же любовь?» 
 
Возможно, я бы воспринял эту критику лучше, если бы мне удалось поспать хотя бы одну ночь перед этим, а лучше две ночи подряд. Но в конце концов, не я же назначил встречу на девять утра в понедельник. В Найаке, штат Нью-Йорк. И, несмотря на все заверения в обратном, я был уверен, что кондиционер сломался, потому что иначе я не мог объяснить, почему пот стекал у меня по лбу и заливал мне уши. 
 
— Давайте проясним ситуацию, — начал я.  
 
Я заметил, как мой режиссёр покачала головой — едва заметно, так, чтобы видел только я, — давая понять, что мне лучше помолчать, но я не замолчал.  
 
— Сценарий о женщине, которая пытается сохранить семью, когда становится матерью-одиночкой. Это всего лишь моё мнение — да и кто я такой? Я всего лишь сценарист, — но вам не кажется, что для того, чтобы снять фильм о матери-одиночке, нужно… Боже, не могу поверить, как сильно я потею. Вы уверены, что кондиционер работает? — разве главный герой не должен быть, ну, как бы это сказать? Одиноким? 
 
Вскоре после этой встречи проект был признан «неактивным». 
 
 «РОН. ТВОЙ ОТЕЦ В  больнице. Э-э... Ладно...» 
 
Щелчок. 
 
Моя мать говорила в автоответчик так, словно кто-то подсказал ей слова, а она просто повторяла их, не понимая смысла, — вполне возможный сценарий. С каждым новым приступом отца она все больше терялась. Приступ стенокардии или пневмонии (у него) ставил её на грань самого страшного, что она могла себе представить, — потери отца, — и, когда всё заканчивалось, она возвращалась к реальности с ощущением, будто у неё не хватает кусочков пазла, который она одолжила беспечным друзьям. Отец пережил почти полный распад организма, от интубации до экстубации, интенсивную терапию, реабилитацию и визиты медсестры на дом. Но с каждым кризисом мать теряла частичку себя. 
 
Отец страдал от застойной сердечной недостаточности, артрита и хронической болезни лёгких; ему делали операции по замене коленных суставов, удалению межпозвоночных дисков и вставляли в желудок проволочную сетку, чтобы остановить кровотечение из-за язвы. После операции на кишечнике у него не осталось пупка. Мы с мамой не раз встречали Рождество, стоя по обе стороны больничной койки и разворачивая вместе с отцом подарки, и я развешивал ленточки на металлических держателях для капельниц. 
 
У отца был большой живот, как у Санта-Клауса, а его некогда красивое баварское лицо расплылось из-за обвисших щёк, но голубые глаза оставались молодыми и любопытными. Мама была нервной, стройной и красивой; она носила маленькие серьги и заправляла блузки в брюки. А до того, как болезнь Альцгеймера отвлекла её от ухода за собой, она каждый день начищала до блеска свои белые кроссовки. В подростковом возрасте, живя в нашем крошечном доме с виниловым сайдингом и душем в подвале, я, как и многие другие, испытывал типичную для подростков обиду на родителей, которые, как мне казалось, душили меня своими провинциальными привычками. Например, я терпеть не мог, когда отец в начале трапезы разрезал всю еду на своей тарелке. Я злился на мать, когда она заставляла меня надевать свитер в апреле при +21 °C, потому что, в конце концов, на дворе апрель. Но позже, когда я уехал учиться в колледж, одиночество и расстояние помогли мне оценить манеры родителей иначе — как пережиток эпохи попроще, и мы стали друзьями. Они приезжали в гости, привозили овощи с огорода и запеканки, а я хвастался Питтсбургом, который отец произносил как «Пиксбург», и знакомил их с бейглами, дорогими бургерными, светлым пивом и евреями. Для них, привыкших к фермам, угольным шахтам, церковным собраниям и свадьбам в пожарном депо, Питтсбург был всё равно что Константинополь (на самом деле отец влюбился в фалафель, что явно не пошло на пользу его закупоренным артериям).   
Когда я учился в аспирантуре Колумбийского университета, я часто приглашал родителей в гости в Нью-Йорк. Они устраивались на скамейке возле Линкольн-центра и приветствовали кришнаитов, шизофреников, выпрашивающих мелочь, и членов сект, носящих белые платки поверх тюрбанов: «Привет! Куда это вы так торопитесь?». Мама качала головой и говорила: «Люди в Нью-Йорке совсем другие». 
 
Перемены в нашем доме всегда были к худшему, даже если они совершались с благими намерениями — как в случае с виниловым сайдингом, которым покрыли 130-летнюю церковь «Ученики Христа», того же матово-белого цвета, что и дом моих родителей — безжизненного оттенка, который бывает только у пластика и который скрывает и ускоряет гниение дерева.
Заброшенный центр города несколько десятилетий назад был настоящей городской площадью с кирпичным мемориалом в честь ветеранов Второй мировой войны, на котором было высечено имя моего отца. Но мемориал снесли, так как городской совет решил, что его слишком сложно содержать. В конце концов какая-то местная организация попыталась облагородить площадь, установив на бетонном постаменте самосвал для перевозки угля и добавив бронзовую табличку в память об угледобытчиках. За угольным тягачом, должно быть, стало слишком сложно ухаживать, как и за мемориалом в память о ветеранах: по пьедесталу расползся ядовитый плющ, а жёлто-черную машину поглотила ржавчина. В доме напротив угольного тягача жил один из моих дядей-алкоголиков. Он по-прежнему пил и не ел твердую пищу, был худым, как биафранец, и питался только жидкими пищевыми добавками из банок. Несмотря на затворнический образ жизни, он любил кошек и держал несколько штук, хотя они неизбежно умирали от лейкемии, заражая друг друга и кашляя кровью. Задолго до того, как город был разрушен «улучшениями», я хотел уехать. Хотя я дорожил воспоминаниями о раннем детстве — когда я был милым и худеньким, с ровными белыми зубами и слишком юным, чтобы меня считали женоподобным, — в том возрасте дети еще более или менее юнисекс — моя юность изменила всё. Выхода не было; мир ограничивался горами Аллегейни и рекой Мононгахила. Питтсбург, расположенный в 55 милях к северу, с тем же успехом мог находиться в другой галактике. А ещё были вечера дома, когда брат пытался выбить из меня «маменькиного сынка», заламывая мне руки до боли или прижимая лицом к подушке. 
 
Я — живое доказательство генетической предрасположенности к гомосексуальности, ведь никакие увещевания — ни словесные, ни физические — не могли заставить меня свернуть с этого пути. Я предпочитал прятаться в своей комнате, рисовать девочек и представлять их в мягких свитерах из ангоры пастельных тонов и с блестящими бриллиантовыми колье, а не бросать и ловить мячи, спасибо большое. И вот однажды на Рождество я выбрал как самый желанный подарок велосипед с тремя скоростями, изогнутым рулём и удлинённым бананным сиденьем блестящего фиолетового цвета.  По крайней мере, велосипед официально считался мальчиковым, с обязательной перекладиной — потенциальным раздражителем. Но он был ярким и блестящим, как украшения на девочках с моих рисунков. Никакие уговоры со стороны родителей в отделе игрушек в Montgomery Ward не смогли переубедить меня. Я настоял на фиолетовом сиденье-банане с блестящими ручками в тон. Однако последнее слово в вопросе о велосипеде осталось за моим братом. Тем рождественским утром, пока я одевался, готовясь к своей первой поездке, он вывел велосипед из-под рождественской ёлки и носился на нем взад и вперёд по кварталу, переключая скорости так резко, что всё сорвалось с цепи и стало бесполезным. Он притащил смертельно раненный велосипед домой, словно тушу убитого зверя. 
 
Я нашёл своих родителей в палате интенсивной терапии, в их обычных позах: отец лежал на больничной койке, подключённый к аппаратам внутривенного вливания и мониторам, а мать сидела на стуле. Маму сопровождал сосед, которому мы платили (тайно), чтобы он присматривал за ней, когда отца не было дома, что всегда означало, что он в больнице. Мы не хотели оставлять маму одну в доме, опасаясь, что она всё спалит. Тётя Джун — вторая из сестёр матери, ставшая жертвой болезни Альцгеймера, — была главной подозреваемой (ошибочно — уточнение в переиздании 2024) в пожаре, который охватил дом моих бабушки и дедушки рождественским утром два года назад (истинной причиной послужила неисправная электропроводка — уточнение в переиздании 2024).  
 
Приветствие отца застало меня врасплох своей непринуждённостью.  
 
— Вот и он. Как доехал? 
— Э-э, хорошо. 
 
Моя мать направилась ко мне мелкими шажками, походкой, какой, я представлял, ходили китаянки в эпоху связанных ног. Её улыбка казалась приклеенной к лицу, неуместной в данной ситуации.  
 
— Я так рада тебя видеть, — сказала она. 
— Я подумал, что дело срочное. 
— Со мной все в порядке, — пожал плечами отец. 
— Тогда почему ты здесь? — хотел я спросить — Почему я здесь? 
 
Мой отец поднял руки — с капельницами и всем прочим — и уронил их обратно на кровать.  
 
— Кто его знает... У меня были боли в груди, но сейчас все в порядке. Вас покормили в самолёте? 
 
В этот момент соседка — тихая женщина, которая пыталась скрыть свою полноту под спортивными костюмами пастельных тонов, — закатила глаза, давая мне понять, что что-то не так.  
 
 — Пожалуй, я поговорю с медбратом.  
 
Отец вызвался помочь.  
 
— Моего медбрата зовут Глен. Он хороший парень. Занимается фермерством. Он даст мне семена лимской фасоли со своего огорода. Он совсем рядом, на станции.  
 
 Когда я вышел из палаты в поисках Глена, отец окликнул меня.  
 
— Эй, Рон, — сказал он. — Прежде чем уйти, выгляни в окно.   
 
В этот момент соседка снова закатила глаза. Я выглянул в окно, на парковку.  
 
— Да? 
 
Отец с невозмутимым видом сказал:  
 
— Ну и корабль! 
 
Я был в замешательстве. Это у мамы была болезнь Альцгеймера. 
 
— Корабль? 
— Тот океанский лайнер, — продолжил отец. — У них там 
вечеринка. Я подумывал о том, чтобы побывать на нем, но не думаю, что меня пригласят. 
 
Соседка закатила глаза в третий раз, а мать продолжала улыбаться своей ошеломлённой улыбкой непонимания. 
 
НА ГЛЕНА, МЕДБРАТА, сообщение о галлюцинациях отца впечатления не произвело, и он объяснил это временным и неопасным синдромом, известным как психоз в отделении интенсивной терапии.  
— Все эти пищащие мониторы. Свет. Эта дрянь сводит людей с ума. А может, всё дело в стероидах.  
 
Состояние сердца отца вызывало серьёзные опасения: орган был окружён жидкостью, и, возможно, имелись закупорки, требующие установки баллонов или стентов. Утром кардиолог расскажет подробнее. 
 
— Твой отец говорит, что ты занимаешься садом. 
— Немного. 
 
Глен обратил внимание на мои серьги и татуировки.   
 
— Держу пари, тебе нравятся все эти органические штучки. 
 
Я ВЕРНУЛСЯ В ПАЛАТУ К отцу, который, казалось, был в здравом уме и попросил меня проводить маму в кафетерий, чтобы она поела. Он притянул меня к себе и что-то зашептал, и я подумал, что у него очередной приступ. Но вместо этого он попросил меня держать маму за руку и не позволять ей одной бродить по коридорам.  
 
— Бог знает, где она может оказаться. 
 
Я никогда до конца не верил словам отца о том, что маме становится хуже. Я знал, что она больна, и подозревал, что однажды, в не столь отдалённом будущем, мне придётся подыскивать для неё дом престарелых и помогать воплощать в жизнь её худший кошмар. Но я был готов дать ей шанс и надеялся отсрочить неизбежное. 
 
— Да ладно, пап. Она не так уж плоха. 
— Ты не знаешь, что мне приходится терпеть дома.   
 
Затем он пробормотал, опустив глаза: 
 
 — И присмотри за ней в кофейне. С ней всякое может случиться. 
 
Чтобы разрядить обстановку, я сказал отцу, когда мы уходили:  
 
— Думаю, если тебя не будет в палате, когда мы вернёмся, значит, ты на океанском лайнере. 
— Я же говорил, что меня не пригласили, — ответил он. 
 
Мы попрощались с соседкой, и я взял маму за руку, чтобы отвести её в кафетерий. Она держалась молодцом. Я уже знал, что симптомы болезни Альцгеймера непредсказуемы. 
 
ПЕРВЫЙ ПРИЗНАК СНИЖЕНИЯ когнитивных функций проявился двумя годами ранее, когда родители приехали навестить меня в Вудстоке. Они подъехали на своём седане и, по традиции, открыли багажник, в котором стоял холодильник с домашней едой и гостинцами из отцовского сада. Я, как обычно, поискал один из маминых фруктовых пирогов, ее фирменное блюдо; она пекла пироги своими руками уже сорок лет. Но в холодильнике не оказалось пирога. 
 
— Где мой пирог? — спросил я. 
Мама ответила:  
— Мне пришлось выбросить три пирога. Они не получились.  
 
И со смехом добавила:  
— Кажется, я потеряла сноровку. 
 
Через два месяца я приехал проведать родителей в Пенсильванию и, как обычно, попросил свой любимый пирог. Мамино лицо посуровело, и она решительно заявила: «Я больше не пеку пироги». Это была первая потеря от болезни Альцгеймера. 
 
Но в больничном кафетерии, устроившись в оранжевой пластиковой кабинке, она вела себя как обычно. Заказала гамбургер и колу. «Боже, как же я рада тебя видеть». Она уже говорила это раньше, слово в слово, но люди часто повторяют одно и то же для убедительности. Я хотел, чтобы с ней всё было в порядке. Я надеялся, что отец преувеличивает серьёзность её состояния. Он был склонен к гиперопеке и, в конце концов, сам страдал от психоза изза пребывания в отделении интенсивной терапии. 
 
Мама зажала соломинку для коктейля между двумя пальцами и спросила:  
 
— А что это такое? 
 
Меня захлестнула волна ярости по отношению к родителям, когда я понял, что имею дело с двумя старыми дряхлыми выживающими из ума людьми. Мысли лихорадочно метались в голове.  
 
Может ли закон обязать меня заботиться о матери и отце? Можно ли отделить свою жизнь от их жизни, встать из-за стола и выйти из больницы, оставив в отделении интенсивной терапии мужчину, страдающего психическим расстройством, и женщину, не в себе от горя, в кабинке кафетерия? Пойдёт ли мама за мной? Или она останется в кабинке и будет ждать моего возвращения, пока персонал не начнёт подметать пол и не выключит свет? 
 
Эта картина — мама, сидящая в стерильном безликом   помещении в окружении незнакомцев, — развеяла моё отчаяние и даже растопила сердце. Идеальная метафора того, что ей предстоит: провести остаток жизни в незнакомых местах, в ожидании возвращения кого-то, пока огни гаснут один за другим над тем, что было ей дорого или безразлично, — именами любимых людей, повседневными вещами, выпечкой пирогов. 
 
 
Я ВСПОМНИЛ РОЖДЕСТВЕНСКОЕ УТРО, когда брат испортил мой велосипед. Я не смог сдержаться и разрыдался. Брат стал насмехаться надо мной, передразнивая мои всхлипывания по любимому велосипеду, изображал рвотные позывы и преувеличенно рыдал. К моему удивлению, вмешалась мама, сказав, что в этой ситуации любой мальчик заплакал бы, а потому меня нужно оставить в покое. Я был так поражён словами мамы, что перестал плакать. Никто никогда не говорил, что  моя реакция — какая бы то ни было — естественна. 
 
Брат набросился на мать, обвинив её в том, что она превратила меня в «малыша», и спор мгновенно прекратился. Мать опустила глаза, пробормотав «Ну...» А отец, наблюдавший за всем этим в кухонный проём, исчез в ванной со вчерашней газетой. Брат бросил сломанный велосипед на ковёр, и его вращающееся переднее колесо было единственным звуком в комнате. 
 
В ту ночь — Рождественскую ночь — мама вошла в мою комнату, чтобы услышать мои молитвы. Обычно она сидела на краю кровати и иногда брала меня за руку. Вспомнив слова брата и то, как они подействовали на всех — что, на мой взгляд, подтверждало их правоту, — я повернулся на бок, притворившись, что сплю. Мама позвала меня по имени, но я не пошевелился. Она не стала меня будить и больше никогда не заходила в мою комнату — посмотреть, как я молюсь. Иногда она стояла в дверном проёме, едва различимая в полумраке, и желала мне «спокойной ночи», но со временем отказалась и от этого ритуала. Мы желали друг другу «спокойной ночи», когда я шёл в постель с книгой из библиотеки, а она оставалась на диване и листала журнал. Она перестала поправлять мне волосы перед походом в церковь, больше не застёгивала мне куртку в ветреный день и отводила взгляд, когда я смотрел на неё. 
 
Но в больничном кафетерии, наблюдая, как она возится с обёрткой от соломинки, я ощутил прилив такой сильной, даже чувственной, почти первобытной любви к матери, что меня захлестнуло желание защитить её, уберечь и чувство, что я готов убить любого, кто причинит ей вред. Наверное, именно так матери должны относиться к своим детям.  
 
— Это соломинка, — ответил я.  
 — И что мне с ней делать? 
 
Я принял решение. Решение не только о том, что делать, но и о том, как быть. Я решил, что жизнь ужасно коротка, а возможностей получать удовольствие не так уж много. Например, не было смысла анализировать свою склонность к чрезмерному употреблению алкоголя и наркотиков. Мне нужно было лишь ускользающее  чувство эйфории. Не стоило пытаться подчинить Йоханна себе, заставлять его подстраиваться под мой образ жизни. Важно лишь по возможности получать удовольствие и отвлекаться. Быть под кайфом и с Йоханном, когда это возможно. Я решил, что когда состояние здоровья моих родителей стабилизируется, я приглашу Йоханна поехать со мной в очередной отпуск  — в какой-нибудь живой город, не похожий на разлагающийся труп того места, где я родился.   
 
Я взял соломинку из рук матери. Теперь я мог быть с ней ласковым, а потом терпеливым и с отцом. Они мне не хозяева. Моё сердце уже устремилось навстречу Йоханну в некоей воображаемой версии Изумрудного города. Я снял обёртку с соломинки и опустил её в мамину газировку.  
 
— Опустить в свой напиток. Вот так. 
 Мать пожала плечами.  
— Ой.  
 
Она пила через соломинку, как будто абсолютно естественно обхватывать губами предмет, название и предназначение которого ты забыл.   
 

СЕМНАДЦАТЬ 

 
Испанские торговцы, направлявшиеся в Лос-Анджелес по Испанской тропе в начале 1700-х годов, искали путь, который пролегал через неизведанную тогда долину Лас-Вегас. В то время испанцы называли этот путь через долину jornada de muerte, «дорогой смерти». 
 
— Веб-сайт города Лас-Вегаса 
 
ЛАС-ВЕГАС, ШТАТ НЕВАДА 
ДЕКАБРЬ 1996 
 
Я ЗАБРОНИРОВАЛ ДЛЯ НАС с Йоханном номер с гидромассажной ванной в отеле «Луксор» — той самой гигантской пирамиде в конце бульвара Стрип в Лас-Вегасе, самой большой в Западном полушарии, которая превосходит по размерам пирамиды в ЧиченИце, Ушмале и Теотиуакане. Из нашего номера с наклонной стеной открывался вид на отель «Сэндс», который собирались снести ровно в полночь, в момент наступления Нового года. С первого взгляда было непонятно, почему отель «Сэндс» должен быть разрушен, — разве что окружённый пирамидами, греческими храмами и итальянскими палаццо, он был виноват лишь в том, что выглядел как самый обычный отель. 
 
Во время перелёта из Нью-Йорка я сидел рядом с перуанками, матерью и дочерью, которые рассказали мне о том, как пережили теракт у себя на родине, в Лиме. Повстанцы захватили резиденцию японского посла по соседству, отделённую от их дома лишь каменной стеной и внутренним двором. Дочь была миниатюрной темнокожей девушкой: консервативно, но дорого одетая, образованная, она почти безупречно говорила по-английски.  
 
Она держала в наманикюренной руке пластиковый стаканчик с яблочным соком и говорила, неестественно выпрямившись, словно не могла избавиться от напряжённой позы, которую тело  запомнило во время опасности. Десять дней её семья провела взаперти в своём доме, потому что полиция запретила им выходить на улицу.  
 
По телефону им велели спать под кроватями, не включать свет и передвигаться по полу ползком, ниже уровня окон. Когда по стенам и даже в окно забарабанили пули, они забрались под кровать, прижались друг к другу, молились и плакали. В конце концов полиция договорилась об их освобождении, но выходить на улицу было страшно — террористы могли в любой момент отказаться от своих обещаний и открыть огонь. Девушка дрожала, рассказывая об освобождении, о том, как тяжело было оставлять всё — одежду, игрушки, семейные реликвии и фотографии. Они с матерью оставили мужчин семьи на попечение родственников и отправились за покупками в Нью-Йорк и Лас-Вегас, надеясь забыть о своих бедах. Она много раз бывала в Лас-Вегасе и уверяла меня — ведь я летел туда впервые, — что мне там понравится, потому что это город, где можно забыть о невзгодах и ответственности, где почти нет шансов столкнуться с террористами. В этом месте никогда не происходило ничего важного. 
 
ПРОШЛО НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ с тех пор, как Йоханн побывал у меня в Вудстоке. Я был занят вопросами медицинского обслуживания родителей, консультировался с кардиологами, пульмонологами, неврологами, респираторными терапевтами, физиотерапевтами, эрготерапевтами, социальными работниками, патронажными медсёстрами и с тем, кого в Пенсильвании называют омбудсменом, — человеком, к которому можно обратиться с жалобой на то, как с вами обращаются все остальные. 
 
Психоз моего отца, начавшийся с галлюцинаций об океанском лайнере, перерос в убеждённость, что он находится в тюрьме, а дружелюбный медбрат Глен превратился во враждебно настроенного тюремщика. Отец выдернул катетеры из вен на руках и вытащил кислородную канюлю из носа. В конце концов его пришлось зафиксировать и интубировать; из-за проблем с дыханием седативные препараты применялись с осторожностью. Вид отца, привязанного к кровати, с трубкой во рту и ещё одной, приклеенной пластырем к носу, напомнил мне о днях, когда я прощался со своей бывшей свекровью Глорией. Его палата была точной копией её палаты: трубки вставлялись в те же отверстия, а насосы и мониторы издавали знакомые раздражающие звуки. 
 
Было тяжело видеть отца в таком состоянии, прикладывать к его губам кусочки льда и утешать его, но объяснить это матери было почти невозможно — то есть втолковать человеку, который сходит с ума, что кто-то другой тоже сошёл с ума. Кризис повергал мою мать в периоды молчания и сосредоточенности на собственных потребностях, в первую очередь на том, чтобы пить кока-колу и есть шоколадные батончики. В больнице мать смотрела на свои колени и время от времени открывала сумочку, бесцельно роясь в ней.  
 
Дома она уединялась в спальне, которая раньше была моей. Сидела, уставившись в телевизор, который включала лишь изредка. Под кроватью у неё был припрятан мятый пакет с шоколадными батончиками и орехами кешью, и она поглощала их, отказываясь от другой еды. Она то и дело подходила к холодильнику, где на полке, на сложенном бумажном полотенце, стоял стакан с колой. Она пила колу, стоя у холодильника с открытой дверцей, и дрожащей рукой ставила стакан обратно на полку, часто проливая немного, но, казалось, не замечая этого. Она доливала в стакан колу из открытой банки — ровно столько, сколько было до этого — а потом возвращалась в спальню, чтобы съесть ещё несколько шоколадных батончиков Milky Way и «Три мушкетера». Все разговоры сводились к одному вопросу и одной просьбе, которые она повторяла с интервалом в десять минут и которым, казалось, придавала одинаковое значение: «С твоим отцом всё будет в порядке?» и «Мы можем сходить в магазин? Мне нужна ещё кока-кола». Очевидно, отец привык к такому её поведению ещё до сердечного приступа, потому что я нашёл в подвале несколько упаковок по двенадцать банок кока-колы, сложенных рядом с печью.  
 
Отца вывели из стероидной интоксикации, отключили от аппарата искусственной вентиляции лёгких и выписали без серьёзной операции на сосудах из-за высоких рисков. Ему прописали препараты для разжижения крови, нитроглицерин для расширения артерий и небулайзер для очистки лёгких. Дом родителей стал похож на импровизированную больницу: кухонный стол был завален пузырьками с рецептурными препаратами, комнаты заставлены переносными кислородными баллонами, ходунками, насадками на унитаз, пластиковым стулом для душа и сорокафутовыми пластиковыми трубками, которые тянулись от кислородного компрессора к носу отца. Из-за Альцгеймера мама стала хуже видеть и часто спотыкалась о кислородную трубку отца, дёргая его голову то в одну, то в другую сторону. Он вскрикивал:  
 
— Господи, Тельма, осторожнее с трубкой! 
 Мама кричала в ответ:  
— Черт возьми, Уэйн, я не наступала на твою чёртову трубку!  
 
Чтобы заботиться о маме, мне приходилось ей лгать. Например, нам требовалось официальное заключение невролога — диагноз «болезнь Альцгеймера», — чтобы получить экспериментальный препарат Арисепт, который, как считалось, замедлял развитие симптомов. Мама отказалась идти к новому врачу, заявив: «Со мной всё в порядке». Я и представить себе не мог, что придётся тащить маму в кабинет врача против её воли. То есть я просто не представлял, как это сделать. Мама была в хорошей физической форме и полна сил. Я придумал хитрость. Я сказал ей, что все члены нашей семьи ходят к неврологам, потому что болезнь Альцгеймера уже даёт о себе знать, и что у меня, кстати, назначена встреча с врачом в Нью-Йорке. Я добавил, что появился новый препарат для людей из группы риска. Я уточнил, что этот экспериментальный медикамент предотвращает развитие болезни и что, вполне возможно, скоро мы все будем его принимать. Мама стояла у холодильника со стаканом кока-колы в руке и обдумывала мои слова. Она могла забыть о предназначении соломинки для питья, но ложь она распознала чётко. Она плотно сжала губы и слегка покачала головой, собираясь с духом, чтобы отказать мне, но надежда взяла верх над решимостью: лекарство могло помешать ей превратиться в пускающих слюни жалких затворниц, какими стали её сестры. Она сдалась, пожав плечами. 
 
Состояние моих родителей прогрессировало с одинаковой степенью неумолимости, но в разных ритмах. Ухудшение состояния матери было устойчивым, хотя и сглаживалось приёмом лекарств. Она придерживалась странных моделей поведения — накопительство, обжорство — и постепенно вводила новые, включая необъяснимый  страх перед темнокожими людьми, заставивший её воскликнуть во время прогулки по торговому центру: «Откуда взялись все эти чёрные?» Состояние отца было неустойчивым. В один день он мастерил новое деревянное покрытие для газонокосилки, а на следующий день машина скорой помощи увозила его в больницу, поскольку выписанная доза нитроглицерина не помогала унять пульсирующую боль в груди. Я курсировал между Вудстоком и  юго-западом Пенсильвании в качестве приглашённого церемониймейстера:   организовывал, договаривался и убирал — обычные дела, сопутствующие старости и болезням. 
 
ОТКРЫТКА ОТ ЙОХАННА ввела меня в курс дела. Он на семестр оставил учёбу и переехал из двухкомнатной квартиры в Западном 
Голливуде в квартиру-студию на Ла-Бреа, которую делил с Питером, чешским бодибилдером. Эта новость меня удивила, так как противоречила его жизненному плану в географическом смысле — двигаться на запад, в сторону Беверли-Хиллз. Странно, что он отложил учёбу, ведь его самоощущение — то самое качество, которое отличало его от других хастлеров, — строилось на упорном стремлении к  самосовершенствованию.  
Я понятия не имел, действительно ли он учился в бизнес-школе при Университете Южной Калифорнии, как утверждал, но признавать, что удача отвернулась от него, было не в его правилах. Бросить учёбу и переехать на восток — это шаг назад, но в нескольких фразах он не выразил недовольства. На открытке был постскриптум: «Я по-прежнему готов поехать в Вегас». В конце он подписался: 
«Твой друг», а рядом с именем нарисовал улыбающийся смайлик.  
 
Открытка ждала меня, когда я вернулся из очередной поездки в Пенсильванию, особенно неприятной — когда мы с отцом пытались убедить маму носить подгузники для взрослых. Я стоял на кухне в темноте, окутывавшей Вудсток зимой. С моих ботинок стекал растаявший снег, а собаки просились на улицу. Я решил, что мы с Йоханном поедем в Лас-Вегас и дадим волю всем своим гедонистическим порывам: будем играть, пить, принимать наркотики, заниматься любовью и смеяться над чудаковатыми мужчинами в расшитых стразами колготках, которые заставляют львов и тигров прыгать через кольцо.  
 
Я строил планы, советовался с друзьями и турагентом, забронировал номер и билеты, изучил путеводитель. Мы с Йоханном договорились о нашем обычном обмене услугами. Я купил ему билет и оплатил отель, а он купил «товар» (кодовое слово для наркотиков в разговорах по телефону). Я представлял себе отпуск, в котором метамфетамин играл некую роль, но не главную и даже не очень важную. Я собирался посетить все шоу, магазины и рестораны, побывать в тематическом парке и в пустыне, забыв о том, что мои намерения уже подводили меня раньше. 
 
НАКАНУНЕ НАШЕЙ ВСТРЕЧИ я поговорил с Йоханном. Я отправил ему сообщение, и прошёл почти час, прежде чем он позвонил мне с улицы; я слышал шум машин и полицейские сирены. Его голос звучал отстранённо, устало и немного нервно — прямо как у моей матери, когда она говорила по телефону в последние месяцы. Я хотел убедиться, что он приедет в отель, что у него правильный адрес и номер телефона.
 
— Да, конечно, Ронни. Я всё сделал, чтобы ты был доволен.
Увидимся через пару дней.
 — Завтра, Йоханн.
 — Да, точно, завтра. Я немного устал. Я был занят, Ронни, очень занят. Хожу на курсы актёрского мастерства. Они меня очень утомляют.
 
Я рассмеялся, решив, что Йохан пошутил. Он высмеивал хастлеров, которые воображали себя актёрами, и качков, которые надеялись стать новыми Жан-Клодами Ван Даммами.
 
 — Ты смеёшься надо мной, Ронни?
 — А ты разве не шутишь?
 — Что тут смешного? Думаешь, я не смогу стать актёром, если захочу? Думаешь, у меня нет способностей?
 
 Я промолчал. Тогда он сменил тон:  
 
— Да-да, я шучу. Несомненно. Нет, я не актёр...  
 
 Казалось, он пытался убедить в этом самого себя.  
 
— Ладно, Ронни. Я должен идти. У меня мало минут на телефонной карте. Увидимся завтра. Я привезу всё, что тебе нужно.
 
Он повесил трубку, не дослушав то, что я сказал лишь наполовину всерьёз:  
 
— Просто приезжай сам.
 
Я ДУМАЛ О ПЕРУАНСКИХ МАТЕРИ И ДОЧЕРИ, пока ехал в отель на такси и бродил по вестибюлю, совмещённому с казино, в поисках нужного лифта, чтобы подняться в свой номер в самой большой пирамиде в Западном полушарии. Я просто не мог себе представить, как можно поехать в Лас-Вегас, чтобы отдохнуть после теракта. Был вечер, до наступления Нового года оставалось 27 часов, и на улицах, на круговой подъездной дороге к отелю, у входа, у стойки регистрации и в казино кипела жизнь. Не было ни одного свободного клочка земли, не увешанного вывесками и не сверкающего огнями, ни одной неметаллической поверхности,  не переливающейся всеми цветами радуги, ни одного тротуара, свободного от толпы пешеходов, ни одного символа — от Эйфелевой башни до Статуи Свободы, — не скопированного, уменьшенного и использованного в коммерческих целях, ни одной руки, устоявшей перед манящим звоном однорукого бандита, ни одного доллара, оставшегося в кармане, ни одного зазывалы в стриптиз-клубе, который не зазывал. В Лас-Вегасе ничто не располагало к сдержанности, и я, приехавший из холодной зимы в Катскиллских горах, после нескольких мучительных месяцев —  ощущал вкус кристалла, поднимаясь в лифте, и представлял, какой эротический подъём испытаю после первой дозы, как буду вдыхать запах кожи Йоханна, как буду ласкать его языком, покусывать и посасывать, как полностью избавлюсь от тяжкого бремени своего несоответствия, того, что моя жизнь идёт не по плану, что моя связь с человечеством ограничивается заботой о двух старых, больных, зависимых людях.  
 
 
КОГДА Я ВОШЁЛ В НОМЕР, Йоханн выскочил из-за двери, словно в игре в прятки.  
 
— Ронни, как я рад тебя видеть!
 
Его игривый тон показался мне наигранным, и он быстро сменил его, перейдя к делу.  
 
— Итак, план такой. Заказываем еду в номер. Едим. А потом, извини, но мне нужно вздремнуть.  
 
В ответ на мой разочарованный взгляд он предупредил:  
 
— Не зли меня, а то я тебя свяжу и подвешу под потолком.
— Слава богу, с тобой всё нормально.
 
Я соврал. Он выглядел вовсе не нормально. Серая кожа, под глазами залегли тёмные круги, худой, он беспокойно расхаживал по комнате и явно чувствовал себя не в своей тарелке.   
 
— Ну ладно, может, я и правда пару дней кутил. Мне нужна еда, и что с того? Я посплю часок-другой, и буду готов с тобой поиграть. Я тебя не разочарую.
 
Должно быть, он заметил моё беспокойство, пока я молча распаковывал вещи.  
 
— О, Ронни, чуть не забыл. Я приготовил тебе рождественский подарок.
 
Он достал один из тех глянцевых подарочных пакетов, которые продаются в магазинах открыток. Я открыл его и обнаружил внутри диск рок-группы Prodigy и книжку с комиксами о звездах MTV Бивисе и Баттхеде. Диск был совершенно ни к чему — видимо, он купил его в последний момент в магазине в аэропорту. А вот книжка была вполне в тему. Йоханн утверждал, что я напоминаю ему второстепенного персонажа из сериала «Бивис и Баттхед»: играющего на гитаре школьного учителя, очкастого хиппи, который постоянно цитирует Торо и становится жертвой розыгрышей.
 
— Когда появляется этот парень, я всегда говорю: «А вот и Ронни!»  
 
Это был классический подарок от Йоханна — роза с шипом. Но тем не менее это был подарок.  
 
— У меня для тебя ничего нет.
 
Йоханн на несколько секунд погрузился в отчаяние и разочарование; он опустил глаза, и его плечи поникли. Он явно рассчитывал на рождественский подарок, а я стоял перед ним с пустыми руками. Для меня Рождество уже прошло в Пенсильвании — среди родителей и родственников, стопок подгузников для взрослых и медицинского оборудования. Мой отпуск с Йоханном стал своего рода противоядием от этого Рождества. Я вспомнил, как Йоханн рассказывал о своих безрадостных праздниках: как его ограбил другой хастлер, и как он коротал часы в одиночестве в кинотеатре. Он преподносил это как пример своей своей независимости и стойкости. Но я сомневался в его словах. По выражению его лица было ясно, что он рассчитывал на блестящий подарочный пакет с компакт-диском или книгой, на что-то помимо еды, авиабилета и оплаченного гостиничного номера; иными словами, на что-то большее, чем типичные подарки от клиента проституту.  
Каждый из нас чувствовал себя неловко. Мы никак не могли найти общий язык, жили в разном ритме; у меня завязались новые отношения, которые стали в тягость. Я смотрел на огромную кровать и мечтал проспать на ней хотя бы неделю. Йоханн предложил другое решение.  
 
— Вот твой настоящий рождественский подарок.
 
Он порылся в чемодане и достал носок, завязанный узлом.
 
Из носка он извлёк несколько маленьких прозрачных пластиковых пакетиков с порошком разных цветов — от бледно-розового до грязно-белого. Он высыпал пакетики на накрахмаленную простыню и дал каждому название и описание. Бледно-розовый порошок назывался «шампанское» и «возбуждал». Желтоватый порошок назывался «стекло» и «успокаивал». Грязно-белый порошок, «мел», обещал «придать сил на несколько дней». Йоханн снова полез в чемодан за аксессуарами, напомнив мне о коммивояжере, который приезжал к родителям и торговал кухонными ковриками и банными полотенцами из багажника своей машины. Он достал бутылочку физраствора, чтобы наши ноздри не пересыхали от кристалла, баночку бальзама Vicks VapoRub для носа и верхней губы, чтобы не обжечься при вдыхании, и бутылки с водой для борьбы с обезвоживанием. Йоханн с гордостью продемонстрировал свой товар.  
 
— Я знаю, как обращаться с кристаллом, Ронни.  
 
Истинность его утверждения была очевидна. Он стал знатоком огранки, ценителем кристалла. Он сам стал кристальным.
 
ПОЛАГАЮ, ЕСТЬ ЛЮДИ, которые, оказавшись запертыми в гостиничном номере с проститутом и несколькими граммами вещества, вызывающего эйфорию, нашли бы в себе силы сказать: «А как же наши планы сходить на шоу Зигфрида и Роя?» Но я не из их числа. Зигфрид и Рой были забыты — вместе с американскими горками на крыше, тонущим пиратским кораблем, Уэйном Ньютоном и Cirque du Soleil. В течение двадцати четырёх часов, прошедших с того момента, как я вскрыл первый пакетик с метамфетамином, мой мир ограничивался размерами огромной кровати в гостиничном номере. Время от времени я совершал вылазки в ванную, которая находилась всего в нескольких футах от меня или, как ни странно, в другом измерении, со слишком ярким светом и холодным кафельным полом, которые создавали нежелательную связь с назойливым материальным миром.
 
Я лежал на кровати, иногда приподнимаясь на пару дюймов над ней. Мои глаза были открыты, и сквозь стены комнаты я видел открытый космос — почерневшее пространство с редкими звёздами, похожими на разбрызгиватели и датчики дыма. Иногда я закрывал глаза, но даже тогда умудрялся смотреть сквозь веки, которые стали прозрачными.  
 
Йоханн держался на расстоянии, время от времени попадая в поле моего зрения, как спутник, застрявший на своей орбите. Он пялился в телевизор, смотрел в окно (когда в комнате появилось окно? Когда она стала комнатой?) или лежал рядом со мной на кровати, на расстоянии вытянутой руки, невыносимо близко, так близко, что мне казалось, будто я задыхаюсь.
 
Однажды, когда Йоханн приподнял подушку, я подумал, что он собирается накрыть ею моё лицо, чтобы убить меня, и в ужасе зажмурился, но мои прозрачные веки не выдержали, и я был обречён стать свидетелем собственной казни. Но Йоханн поправил подушку и подложил её себе под голову, чтобы смотреть по телевизору рекламу достопримечательностей Лас-Вегаса.
 
О том, чтобы заняться любовью, не могло быть и речи. Эта партия кристалла была слишком галлюциногенной и агрессивной. Я не понимал, из чего состою, и часами размышлял над этим. Может, я — это масса мыслей и импульсов, заключённая в оболочку из кожи? Но сама идея кожи казалась нелепой. Что вообще такое кожа? Очевидно, это своего рода оболочка, но где она открывается и закрывается, как она так плотно прилегает к телу? Может, там есть потайная молния? Может, это скафандр с системой поддержания давления, и если его проткнуть, содержимое с шипением вырвется в открытый космос? Мысль о том, что я заключён во что-то столь же хрупкое, как кожа, которую, как я знал, можно проткнуть бритвой, ножницами, занозой и даже ногтем, парализовала меня. Я лежал неподвижно, твердо решив не прикасаться к собственной плоти, но мучился от осознания того, что моя кожа касается сама себя в подмышках, на мошонке,  щеках и между пальцами ног. Моя кожа была злейшим врагом самой себя.  
Прикосновение к коже другого человека было немыслимым делом. Когда я подумал об этом, то представил себе, как два надутых воздушных шарика трутся друг о друга, и услышал скрип их полупрозрачных поверхностей, хлопки и шипение, когда содержимое — воздух внутри — выходит наружу. Я думал, что именно это произойдёт, если Йоханн прикоснётся ко мне: я лопну, как воздушный шарик, и моё содержимое, то есть мысли, импульсы, идеи и воспоминания, вместе с изрядным количеством крови и тканей, разлетится по комнате и в то же время во внешний мир — что в некотором смысле одно и то же.
 
ДНЁМ 31 ДЕКАБРЯ — в канун Нового года — я вновь вошёл в атмосферу Земли. Я стоял голый у унитаза, упираясь пальцами ног в кафельный пол, и пытался пописать.
 
Моё сознание внезапно прояснилось. По большей части я был рад, что снова могу ясно мыслить и мне больше не нужно размышлять о цикличных необъяснимых явлениях — например, о проницаемости собственной кожи. Но была одна небольшая проблема. У меня случился сердечный приступ.
 
Я, шатаясь, вышел в гостиную. Йоханн смотрел телевизор.  
 
— Не паникуй, — сказал я. — Но у меня боли в груди. Тяжело дышать. Кажется, у меня сердечный приступ.
 
К счастью, Йоханн был на моей волне и отреагировал быстро, не выказав ни малейшей тревоги (что меня насторожило). Он встал, потянулся и, зевнув, сказал:  
 
— Я знаю, что делать.
 
Он подвёл меня к кровати. Я почувствовал его пальцы на своей руке и понял, что соскучился по его прикосновениям, что паранойя, вызванная кристаллом, отдалила нас друг от друга. Я гадал, что же Йоханн собирается — так спокойно — делать. Искусственное дыхание? Звонить в службу спасения?
 
Он открыл баночку с мазью Vicks VapoRub и намазал мне грудь тремя пальцами. Он мягко поглаживал круговыми движениями.
 
— Не думаю, что это сердечный приступ. Но иногда от кристалла бывает такое ощущение. Слишком много, Ронни. Ты исчез. Я всё ждал, когда ты вернёшься, но как только это произошло, всего лишь на минуту, ты сразу полез за заначкой. Ещё одна доза, и ещё. Почему ты не захотел поиграть со мной?
 
Он был прав насчёт обезвоживания. Из меня вышла вся вода до последней капли. Я не мог говорить, потому что язык прилип к нёбу. И уж точно не мог плакать. Я смог только всхлипнуть:
 
— Прости.
 
 Йоханн продолжил:  
 
— Теперь поспи часок-другой. Тебе уже легче дышится?
 
 Ещё один всхлип.  
 
— Да.
— Когда проснёшься, мы начнём все сначала. Нюхнём немного кристалла, совсем чуть-чуть, чтобы повеселиться. Хорошо? Мы не будем торопиться. А теперь, Ронни, закрой глаза. Закрой глаза и отдохни.
 
Я с радостью закрыл глаза, как велел Йоханн, чтобы почувствовать его пальцы на своей груди и вдыхать целебный, острый аромат Vicks VapoRub. Я верил в целительную силу Йоханна, в его желание быть со мной и в его обещание подождать, пока я приду в себя, чтобы мы могли «повеселиться», нюхая только нужное количество кристала, только нужное количество.
 
Мои веки снова стали непрозрачными, и в состоянии передозировки и полного изнеможения я погрузился в сон. Но, как жена Лота^[1], я не мог удержаться и понаблюдал за Йоханном, когда он перестал растирать мне грудь и, решив, что я сплю, подошёл к заначке, отсыпал две большие дорожки и с силой втянул их носом, запрокинув голову, чтобы насладиться эффектом.
 
Жена Лота — безымянный персонаж Ветхого Завета. Согласно книге Бытия, превратилась в соляной столп, оглянувшись на разрушаемые небесным огнём города Содом и Гоморру во время бегства из этого места. 
 
 

ВОСЕМНАДЦАТЬ

 
В час ночи на улице началась настоящая суматоха. Тротуары были забиты людьми. Казалось, никто не знал, куда идти после полуночной кульминации, когда отель «Сэндс» взлетел на воздух, а зрители ликовали, победно вскидывая кулаки, словно разрушенное здание потерпело поражение в спортивном состязании. Люди бесцельно бродили по бульвару Стрип, угрюмые и раздражённые, отчаянно пытаясь найти повод для радости. Но новых взрывов не ожидалось, и в толпе нарастало беспокойство; мужья огрызались на жён, а незнакомцы толкали друг друга на пешеходных переходах, даже не утруждая себя извинениями.
 
Йоханн в кожаной куртке шёл прямо передо мной, засунув руки в карманы и расталкивая прохожих плечами. Поскольку мы вышли на бульвар Стрип недалеко от нашего отеля, у подножия холма, я мог смотреть поверх уложенных гелем волос и бейсболок на такую же угрюмую апатичную толпу, в которой были мы с Йоханном — словно мы стояли на Земле, посреди Млечного Пути, и смотрели в небо, и видели Млечный Путь.
 
Йоханн потянул меня за рукав.  
 
— Осторожно, Ронни. У того парня камера.
 
Я проследил за взглядом Йоханна, устремлённым на толстяка в толстовке с логотипом бейсбольной команды San Diego Padres и с видеокамерой на плече.  
 
— Ну и что?
 
Йоханн посмотрел на меня как на идиота.  
 
— У него камера.   
 
Он наклонил голову и тихо сказал:
 
— Давай возьмём такси.
— Куда?
— Обратно в отель.
 
 «Луксор» был в пределах видимости.  
 
— Отель прямо там, Йоханн.
— Где?  
 
Я показал.  
 
— Там.  
 
Я хотел спросить, как он умудрился не увидеть самую большую пирамиду в Западном полушарии, но передумал.
 
— Я всего лишь прошу, чтобы мы взяли такси.
 
Йоханн редко о чем-то просил. Он выдвигал требования и отдавал приказы. Я объяснил, что такси придётся ждать несколько часов, а до отеля можно дойти за считанные минуты. Я говорил твёрдо, стараясь не злиться, тем тоном, который выработал, общаясь с родителями («Нет, пап, ты не в тюрьме, ты в больнице, и все эти люди пытаются тебе помочь, но мы не сможем тебе помочь, если ты будешь выдёргивать трубки»). В конце концов мне удалось увести Йоханна обратно в отель, через переполненное казино, в лифт и в наш номер.  
 
Но комната не стала убежищем для Йоханна, который метался из угла в угол, то садясь на кровать, то на диван, то на стул, и пристально разглядывал обычные вещи в гостиничном номере — разбрызгиватели для тушения пожара, датчики дыма, выключатели, дверные ручки, экран телевизора, — как будто каждый предмет таил в себе что-то зловещее. Йоханн говорил шёпотом.  
 
— Ронни. Не стой перед телевизором. Они могут тебя увидеть.
 
Он чуть не подпрыгнул от неожиданности, когда дети из соседнего номера, оставленные без присмотра, начали шуметь и визжать. Наш номер был соединён с их комнатой металлической дверью с замком, и Йоханн прижался к ней. Он предупредил меня, что кто-то подслушивает за дверью. Я сказал:  
 
— Это ты подслушиваешь за дверью.  
 
Пьяный на улице хрипло и невнятно затянул Auld Lang Syne, выкрикивая последнюю строчку так, словно бросал вызов любому, кто попробует его утихомирить, но никто не пытался. Растущая какофония — реальные звуки, усиленные наркотиком, но уж точно не галлюцинации, — ещё больше разжигала паранойю Йоханна. Он ходил взад-вперед. Включал и выключал телевизор. Стоял у двери. Смотрел в глазок. Он задавал мне вопросы, не глядя в глаза, словно стеснялся.  
 
— Ронни? Это что, камера? — спросил он, указывая на датчик дыма.  
 
Почему-то (из-за того ли, что я долго спал, или из-за прогулки за пределами отеля) я был далёк от того состояния нереальности, в котором пребывал Йоханн. Я был приятно взбудоражен и слегка возбуждён; иными словами, я достиг того состояния эйфории, которое и должен вызывать кристалл. Я был бодр и внимателен. Я был счастлив и готов веселиться. Я был под кайфом.
 
Социальный работник посоветовал мне быть откровенным с мамой, когда она начнёт бредить. «Нет, мам, в полу нет дыр. Но ты видишь дыры в полу, потому что у тебя болезнь Альцгеймера». Или: «Да, мам, ты знаешь, как пользоваться туалетом, но ты забыла, потому что у тебя болезнь Альцгеймера». С моей мамой этот метод не сработал, потому что она протестовала — если ей предлагали пройти по определённому участку пола в определённое время или сделать что-то с этим фарфоровым предметом в ванной — что выражалось           криками,     воплями,     царапаньем,           мольбами    и проклятиями. На объяснения, которые социальный работник произносил    успокаивающим   (и,      на           мой    взгляд, покровительственным) тоном, времени почти не оставалось.  
 
Но часть Йоханна все ещё принадлежала хозяину, поэтому бредовые высказывания           чередовались        с           периодами  вынужденного спокойствия, когда он стоял неподвижно, сжимая кулаки и пытаясь взять себя в руки, или нервно ёрзал на краешке стула, уставившись в телевизор и переключая каналы с помощью пульта. В эти моменты затишья, когда Йоханн пытался взять себя в руки, я давал ему наставления в духе социального работника.   
 
— Странные мысли у тебя в голове, — это из-за наркотиков. Пожарная сигнализация — это просто пожарная сигнализация, но тебе кажется, что это камера, потому что из-за наркотиков тебе кажется, что это камера.
— Да, Ронни. Я знаю, что ты прав.  
 
Он энергично закивал в том же ритме, в каком щёлкал большим пальцем по пульту, переключая каналы и превращая экран телевизора в причудливый калейдоскоп. Временно осиротевшие дети в коридоре взяли в заложники один из лифтов, заблокировав двери и заставив его непрерывно звенеть. Этот звон почти совпадал с ритмом, в котором Йоханн нажимал на кнопки пульта, и на мгновение показалось, что они связаны.
 
Йоханн указал на датчик дыма.  
 
— Но это ведь на самом деле камера, да?
— Нет! Нет!
 
Йоханн швырнул пульт мне в голову. Промахнулся.
 
Он потянулся к телефону.
 
— Кому ты звонишь?
— Итану.  
 
Он имел в виду своего друга/клиента из Нью-Йорка, старомодного дизайнера, который слушал классическую музыку и не употреблял наркотики.
 
Я нажал кнопку приёма, отключая связь.  
 
— В Нью-Йорке четыре часа утра.
 
Йоханн скорчился, как от физической боли.  
 
— Итану всё равно, когда я звоню. Я могу позвонить ему в любое время!