Я отлепил скотч (боль от того, что он отдирал волоски на теле, была самой сильной из тех, что я когда-либо себе причинял) и размотал колючую проволоку, сдаваясь. Я пережил свой «момент Йоханна», свой «момент, когда стоишь на обочине шоссе, а на тебя несётся грузовик». И я дрогнул. Я собирался сделать для себя то, чего не сделал для Йоханна. Я двигался медленно, потому что какая-то часть меня надеялась, что я упаду в обморок, прежде чем завершу этот акт капитуляции. Я подкрался к телефону. Набрал номер, делая многозначительные паузы между цифрами, чтобы дать судьбе шанс вмешаться. Я позвонил Арману, другу-плотнику, который разводил необычных несъедобных кур, и, как только он ответил, выпалил:  
 
— Я только что проглотил горсть таблеток.
— Зачем? — спросил он.
 
(Фрагмент есть в первом издании, 2004) 
20042004200420042004200420042004
Арман отвёз меня в больницу на своём грузовичке, где проводил много времени, судя по мусору, валявшемуся у меня под ногами: наполненные крошками пакеты для сэндвичей, использованные упаковки соевого соуса, плоские изогнутые палочки от съеденных батончиков замороженного йогурта и разбросанная кожура клементинов.
 
Он ехал без спешки, притормаживая на жёлтый сигнал светофора. Казалось, моя попытка самоубийства не произвела на него впечатления, но его никогда не пугала смерть или её перспектива. Однажды он пришёл на званый ужин ко мне домой в парике своей покойной тёщи, который та носила во время химиотерапии, и объяснил: «У меня замёрзла голова». Он обожал китайских фазанов и индийских уток, но относился к концу жизни с фермерским отсутствием сентиментальности.
 
— Я чуть не прострелил себе голову из пистолета, купленного на распродаже в субботу вечером, — рассказывал он о самых мрачных днях своей депрессии — когда он жил один, до того как влюбился в Кэролайн, — монотонным голосом, находясь под воздействием прозака.  
— Когда я впадаю в депрессию сильнее обычного, я становлюсь совершенно апатичным. Я не двигаюсь. И вот однажды, пару зим назад, я стоял во дворе и смотрел в никуда, просто в небо, и на мою голову села черношапочная гаичка. То есть она уселась прямо на мою голову. Вот в каком я был состоянии — я был неподвижен, как столб.
 
Арман вернулся в дом — как только гаичка улетела — и разрыдался, а потом приставил пистолет к виску.
 
—  Почему ты не выстрелил?
 — А почему ты мне позвонил?
 
 Остаток пути мы проехали в молчании. 20042004200420042004200420042004 
 
Я ВВАЛИЛСЯ В ОТДЕЛЕНИЕ неотложной помощи следом за Арманом. (Вариант в переиздании 2024: Я ввалился в отделение неотложной помощи, когда мой друг-психиатр) (Он про)консультировался с дородной медсестрой, которая преградила мне путь.  
 
— Что с вами случилось, сэр?
— Несчастный случай.
 
Она схватила меня мясистой рукой за локоть и сказала:  
 
— Пойдём со мной, — и я узнал, что бывает, когда посылаешь куда подальше строгую медсестру из отделения неотложной помощи, работающую в ночную смену.  
— Охрана!
 
Через несколько секунд я уже лежал на каталке, раскинув руки в стороны, а полицейские в штатском держали меня за руки, пока медсестра смазывала одну мою ноздрю вазелином. Санитарка нанесла вазелин на конец трубки длиной в пять футов и диаметром — по крайней мере, на мой взгляд — с садовую лейку.  
 
— Зачем это?
— Мы введём вам в желудок активированный уголь. Он впитает яд. Потом мы его откачаем. А потом повторим процедуру.
 
Я был сбит с толку.   
 
— Но трубка же идет...?
— Из носа в горло и в желудок.
— Через реку и лес.   
 
Я заставил её улыбнуться. Санитарка расстегнула на мне рубашку, и дежурная медсестра перестала улыбаться, уставившись на мою грудь, где я вырезал букву «J», а потом попытался превратить её в «Т» зазубренным лезвием ножа для чистки рыбы.
 
— Интересный у вас выдался вечер, — сказала медсестра.
 
Пришёл ординатор, и Арман показал ему пустые пузырьки из-под лекарств, которые нашёл у меня на полу. Ординатор был латиноамериканцем, коренастым, с бритой головой и серьгой в ухе. Он надувал пузырь из жвачки и раскачивался на каблуках, как будто перебрал с кофеином. Он холодно разглядывал мои татуировки. Он взглянул на мою карту и неправильно произнёс моё имя. Он расспрашивал меня о том, сколько таблеток я проглотил и сколько выпил алкоголя. Я чувствовал, как кто-то снимает с меня обувь. Я чувствовал, как чьи-то руки втыкают в меня иголки. Я видел трубки для внутривенного вливания, свисающие из прозрачных пакетов на металлических стойках. Я не сводил глаз со смазанной маслом трубки, пока другой помощник прикреплял её к чему-то, похожему на микроволновую печь, на тележке с колёсиками. Я почувствовал слабость. Свет стал ярче, лица окружающих меня людей потускнели, и я начал терять способность связывать голоса с лицами. Ординатор   засунул трубку мне в нос, и я проклинал его до тех пор, пока трубка не попала мне в горло и я не начал задыхаться, так что проклинать его стало невозможно.
 
ПОСЛЕ НЕСКОЛЬКИХ ЧАСОВ в отделении неотложной помощи, когда благодаря ворчащему компрессору я глотал и выплёвывал жидкий активированный уголь, меня перевели в обычную палату.
 
Руки были привязаны к поручням кровати, чтобы я не мог сдвинуть трубки для внутривенного вливания. Несмотря на то, что желудочный насос был отключён, трубка по-прежнему торчала у меня из носа. Когда пришла дежурная медсестра дневной смены, я сказал ей, что меня зовут Бабар.
 
— Хорошо, меня зовут Ларен. Дайте мне знать, если вам что-нибудь понадобится.
 
Кожа Ларен была угольно-черной, а волосы она заплетала в косички, украшенные бусинками, которые щёлкали.
 
— Можете вынуть эту трубку у меня из носа?
 
Ларен сверилась с моей картой.  
 
— Я не вижу никаких распоряжений об удалении.
 
 У меня болела голова, а трубка в ноздре прилипла к слизистой.   
 
— Не вижу смысла её оставлять. Если вы промыли мне желудок. Если его промывали...
 
 Ларен похлопала меня по руке.  
 Может, они собираются промыть его ещё раз. Может, вы так сильно отравились, что его будут промывать ещё и ещё, бог знает сколько. 
 
 
МОЙ СОСЕД ПО ПАЛАТЕ БЫЛ крупным мужчиной с пепельно-
серым лицом; больничная рубашка не могла вместить в себя всю его серую тушу. Положив руку на пульт от единственного телевизора, висевшего между нашими кроватями, он устало спросил:  
 
— Ты не против посмотреть профессиональный реслинг? — С философской точки зрения — нет. Может, с эстетической.
 
 Больше он со мной не разговаривал.  
 
 
СТОИЛО МНЕ ТОЛЬКО ПЕРЕДУМАТЬ НАСЧЁТ самоубийства,
как я тут же начинал сомневаться во второй (в третий?) — почему я  не убил себя. Мои внутренние монологи двигались по кругу, были полны жалости к себе и изматывающи: «Я не заслуживаю жизни, но у меня не хватает духу покончить с собой, а значит, я ещё меньше заслуживаю жизни». С течением времени эти мысли становились всё навязчивее, а мой разум — всё более обострённым из-за того, что организм подвергся профессиональной очистке. Такая ясность ума была мне не нужна, я жаждал забыться. Но врачи отказывали мне в обезболивающих, даже в аспирине.
 
— Не вижу никаких лекарственных назначений, — нараспев произнесла Ларена голосом, в котором, как я уже понял, сквозило притворное сочувствие. — Думаю, они решили, что вы и так уже приняли достаточно.
 
НЕСМОТРЯ НА ОБОСТРИВШИЙСЯ УМ и на то, что мне ничего не оставалось, кроме как лежать на спине и думать, я так и не пришёл ни к какому озарению — лишь к пустоте и сомнениям.
 
Ларин прошла за мной несколько шагов до ванной, направляя подставку на колёсиках, на которой висели пакеты с жидкостями и клубок трубок, прикреплённых к моим рукам. В первые часы нашего общения она рассказала, что является диакониссой своей церкви и иногда подменяет проповедника. Она гордилась одной проповедью, которую так хотела услышать её паства.
— Она о страхе. — Она произнесла по буквам. — С.Т.Р.А.Х.^[2] Знаете, что это означает? Ложные доказательства, кажущиеся реальными. Как будто у вас есть доказательства того, что Бог вас не любит. Как будто у вас есть доказательства того, что жизнь не стоит того, чтобы жить. Но это не реальные доказательства. Это у вас в голове.
 
F.E.A.R. - Ларин расшифровывает это как False Evidence Appearing Real - Ложные доказательства, кажущиеся реальными. 
 
Очевидно, когда Ларен настроилась на проповеднический лад, она перестала использовать сокращения.  
 
— Но разум способен заставить вас считать эти ложные вещи реальными.  
Она выделяла последние, ключевые слова в каждом предложении — «страх», «разум», «реальность» — и с помощью дыхания передавала свои слова по воздуху мне, своему вынужденному слушателю.   
 
Я выслушал лекцию от ординатора, который дежурил, когда я поступил в отделение неотложной помощи. Судя по всему, я был на волосок от смерти, ведь 40 таблеток бенадрила могут привести к летальному исходу.
 
— Ваше сердце могло остановиться в любой момент, — он выразительно щёлкнул пальцами. — Или вы могли потерять сознание до того, как вам оказали помощь. Вы могли упасть, удариться головой и потерять сознание. Или погрузиться в глубокий сон и захлебнуться собственной рвотой. Или...
 
Он напомнил мне официанта в ресторане, в меню которого слишком много фирменных блюд. Я его перебил.  
 
— Это был несчастный случай. Я не хотел умирать.
— Я хочу направить вас в психиатрическое отделение. Вы когданибудь обращались к психиатру?
 
Я постарался, чтобы мой голос звучал как можно более рассудительно.  
— Только для исследований. Пару лет назад я работал над сценарием для Джоди Фостер о шизофрении.
 
Врач вытаращил глаза. Я понял, что мои слова могут показаться бредом.  
 
— Это правда. Я голливудский сценарист. Я знаю, что в наши дни каждый мнит себя сценаристом. Готов поспорить, вы работаете над сценарием.
 
Ординатор провёл руками по рваным ранам на моих руках и потрогал буквы, вырезанные у меня на груди, проверяя, как он сказал, нет ли заражения. Он отказался выписывать меня и вынимать трубку из носа. Более того, он прописал мне ещё одну дозу активированного угля. В палату вкатили компрессор, и мне снова промыли желудок. Сосед по палате сидел на краю своей кровати лицом ко мне и наблюдал за процедурой, поедая картофельные чипсы.
 
 Я СОБИРАЛСЯ УЙТИ, неважно, выпишут меня или нет.
 
— А как же капельницы? — скептически спросила Ларин. — Вы хотите, чтобы я шла за вами по улице и толкала перед собой эту штуку?
— Я их выдерну.
 — Вы собираетесь выдернуть эту трубку?
 
Я обхватил ее обеими руками и потянул. У меня тут же перехватило дыхание, и я сдался. Ларин со смехом вышла из палаты.  
 
(ещё об  Армане, фрагмент отсутствует в переиздании 2024) 20042004200420042004200420042004 
Арман зашёл ко мне, чтобы сообщить, что моих собак кормят и выгуливают.  
 
 — Ты не вытащишь эту трубку у меня из носа? У меня не получается. Я просто хочу домой.   
 
 Арман ответил: «Нет» — и ушёл.  
20042004200420042004200420042004 
 
ЖЕНА-КОПИЯ МОЕГО ЗДОРОВЕННОГО соседа по палате в ужасе уставилась на меня.  
 
— Просто вытащите эту трубку. Врачам всё равно. Они её не используют. Оставили её, просто чтобы что-то этим доказать.  
 
Она проковыляла в ту часть палаты, где лежал её муж, и задёрнула занавеску. Я не заметил, когда она ушла. Должно быть, прокралась мимо, пока я спал.  
 
 
Я ОБРАТИЛСЯ К МОЛОДОЙ ЖЕНЩИНЕ в зелёном медицинском костюме.  
 
— Они закончили промывать мне желудок. Просто возьмитесь за трубку и вытащите её.
— Мистер, — взмолилась она, — я не врач. Я обслуживающий персонал. Я убираюсь. — Ради бога, для этого не нужна медицинская степень. Пожалуйста!
 
Больше я её не видел.
 
 
ЛАРЕН ВОШЛА В МОЮ ПАЛАТУ в начале своей смены, в 5:30 утра. Она стояла в дверном проёме, держа что-то в руках. Это могла быть моя карта или Библия.
 
— Самоубийство —   грех, — заявила она. — Хотите знать почему?
— А... — я начал перечислять жалобы в алфавитном порядке. — Я ведь мог спать. И Б. . .
 
— Самоубийство — грех, потому что это эгоистично.
— Вы нарушаете закон, когда проповедуете мне.
— Закон? — она бросила это слово в темноту палаты. — И что вы сделаете? Арестуете меня?
 
НА ТРЕТЬЕ УТРО СВОЕГО ПРЕБЫВАНИЯ в больнице я выдернул катетеры из вен. Через несколько часов после того, как меня положили в больницу, Ларен освободила мои руки от поручней кровати, бормоча что-то о «правах пациентов».
Было раннее утро. Сосед по палате храпел. Телевизор освещал комнату мерцающими картинками, а из динамика, встроенного в его кровать, доносился приглушённый звук. В больничном коридоре было тихо, ночная смена ждала окончания дежурства. Я собирался выйти из больницы, поймать такси на улице и добраться до дома. Ещё не было поздно поехать в Венгрию с Итаном и Йоханном, но я сомневался, что выдержу. Мне хотелось забраться в свою постель и с головой укрыться одеялом.
Я отклеил пластырь и ухватился за катетер, вытаскивая иглу из вены и кожи. На месте извлечения катетера выступила капля крови. Зачем-то я размазал её по пальцу и попробовал на вкус.
Я выдернул катетер из другой руки. Я собирался одеться, незаметно выскользнуть из больницы, отправиться домой и там разобраться с трубкой, торчавшей из носа. Я верил, что справлюсь. В конце концов, я же обмотал себя колючей проволокой.
В дополнение к мысли о том, чтобы поехать домой, забраться в постель и уснуть под старинным лоскутным одеялом, у меня созрел другой план. Согласно этому плану, я должен был взять такси до Покипси, доехать до полицейского участка, найти дилера, купить крэк или кокаин в порошке (для этого нужно заехать в банкомат), вернуться домой с наркотиками и «оттянуться».
Саморазрушительный характер этого плана был настолько очевиден, что у меня скрутило живот, но я всё равно не мог выбросить его из головы. Словно смущаясь, я держал этот план на задворках сознания, как набор слайдов, которые учителя используют для презентаций в классе, и в моем воображении чередовались образы из каждого плана: моя кровать, бабушкино одеяло, мои собаки, знакомый полицейский участок, дорожка кокаина на стеклянной столешнице.  
 
Казалось, будто два человека используют один и тот же мозг, и у одного из них был более громкий уверенный голос, и он декларировал безответственные, но искренние намерения, в то время как другой говорил шёпотом, но всегда по делу. На самом деле я собирался поехать домой и лечь спать. Но я знал, что шансы добраться до дома напрямую, без остановки в Покипси и покупки наркотиков, были невелики, потому что эта мысль уже пришла мне в голову. Я изо всех сил старался придерживаться своих первоначальных намерений, вытеснить второй план первым, но результат оставался неопределённым, шансы были пятьдесят на пятьдесят. С того момента, как мне в голову пришла мысль о том, чтобы купить и употребить наркотики, я был в её власти. Боясь выйти из больницы и проверить свою теорию, я лежал на кровати и пялился в беззвучный телевизор. Капельницы без дела свисали над моей кроватью, катетеры смотрели в пол, и так продолжалось несколько часов. Медсёстры приходили и уходили, принесли и забрали поднос с завтраком, измерили температуру и спросили о моей страховке.
 
 
ДОКТОР Ю НАШЁЛ МЕНЯ.   
 
— Удачное совпадение, — сказал он. — У меня на этом этаже ещё один пациент.
 
Он посмотрел на мою покрытую шрамами грудь и руки, воздел свои руки  к потолку, словно  молясь.   
 
— Зачем вы так глупо с собой поступили?
 
Я поднял руки и уронил их на кровать, изображая жест смирения, которому научился у отца.
 
— Как давно вы здесь?
— Два дня. С половиной.
— Вы просили их позвонить мне?
 
 Я покачал головой.
 
 — Не просили? —Доктор Ю обиженно вздохнул. — Хм? Я думал, у нас хорошие отношения.
 
 Я попытался его утешить.
 
— Вы мне помогли.
— Нет. Думаю, мы продвинулись совсем немного.
— Это неправда. Я многому научился.
— Нет, нет. Не думаю, что от меня была какая-то польза.
 
Доктор Ю раздражённо схватился за поручни. Его реакция казалась чрезмерной, и я подумал, что он может притворяться. И всё же я с трудом подавил желание накрыть его руку своей —  так же,   как это сделала Ларин во время нашей первой встречи.
 
— Это не урок, — провозгласил он. — Я не собираюсь рассказывать вам о том или ином факте из вашей биографии. Эти уроки — побочный продукт процесса. Важен сам процесс, для которого в английском языке нет подходящего слова — оно какое-то неуклюжее, — но в китайском оно звучит гораздо лучше.
 
Он произнёс китайское слово, обозначающее процесс: «фу».   
 
— В фу должно быть доверие. Это профессиональные отношения, но в них есть что-то и от дружбы. Но у нас с вами... Этого никогда не было. Мы всегда были далеки друг от друга. Вы должны признать, что это правда. В конце концов, вы не обратились ко мне за помощью, когда вас госпитализировали. Это важно. Да, пациенты приходят и уходят. Ты привязываешься к ним, а потом они исчезают. Но ты надеешься, что, если у них возникнут проблемы, они тебе позвонят. По крайней мере, если кто-то спросит: «У вас есть врач?»
— они назовут твоё имя.
 
Мой провал казался полным: я подвёл своего психиатра.  
 
— Не думаю, что вам стоит принимать это на свой счёт, доктор Ю.
Я вроде как «далёк» от всех.
— Хм? А что насчёт наркотиков? Вы зависимы?  
 
Это был удар ниже пояса, нанесённый так небрежно, что я невольно ответил честно.
 
— Думаю, да.
— Хм? Алкоголик?
— Думаю, да.
— Хм? Хотите в реабилитационный центр?
— Разве кто-нибудь хочет в реабилитационный центр?
— Либо реабилитация, либо собрания — выбирайте.
 
Я боялся этих собраний: церковные подвалы, металлические стулья, держащиеся за руки люди. Но я был парализован страхом, боялся выходить из больницы, был уверен, что не смогу выполнить ни один план, не сорвавшись в очередной раз в бар, винный магазин, к проститутам или в притон. Не говоря уже о ножах для чистки рыбы и колючей проволоке. Я задумался, расскажу ли когда-нибудь доктору Ю о колючей проволоке. Неужели наш фу приведёт нас прямо к колючей проволоке?
 
Доктор Ю предложил стимул:  
 
— Всегда есть второй этаж.
— Запертая палата?
— На два замка, — сказал он с жуткой многозначительной улыбкой. — Вы не можете отправить меня туда против моей воли.
— Ху-у-у? — протянул он, и в этом восклицании слышался вызов. — Посмотрите на свои руки. Посмотрите на свою грудь. Посмотрите на трубку, торчащую у вас из носа. Как вы думаете, кто попадает на второй этаж и как они туда попадают? Приходят сами?
 
Я согласился присутствовать на нескольких собраниях. Мы договорились о количестве. Он хотел, чтобы я присутствовал на тридцати. Я был готов прийти на одно. Сошлись на шести. И я должен был каждый день отчитываться перед ним. И как минимум неделю мне следовало жить у друга или пригласить его пожить у себя; я не должен был оставаться один по ночам.
А как же Венгрия? Через две недели Йоханна должны были перевезти. Моё место рядом с Итаном забронировано. Нужно было сделать кое-что ещё. Я был уверен, что на автоответчике меня ждут  сообщения от Итана, из похоронного бюро Лас-Вегаса, от моего турагента и от венгерского друга, который переводил стихотворение для похорон Йоханна.  
Я рассказал доктору Ю о смерти Йоханна и о том, что мы хотим похоронить его рядом с матерью в родном городе к северу от Будапешта. Поведал о наших роковых днях в Лас-Вегасе. Я описал свой воображаемый сердечный приступ и то, как Йоханн растирал мне грудь мазью Vicks VapoRub, втирая её в кожу и бормоча успокаивающие слова, пока я не отдышался. Рассказывая об этом, я плакал, но не столько от горя, сколько от красоты момента, от того, каким благородным был поступок Йоханна. Я и раньше плакал из-за Йоханна, но всегда после очередного загула. В присутствии доктора Ю я оплакивал Йоханна без воздействия химических веществ, которые были выведены из организма вместе с  отсоединённым и уже не вызывавшим отвращения желудочным зондом.
 

ДВАДЦАТЬ ТРИ

 
Я целый час просидел, уничтоженный, над её телом. 
 Затем я вспомнил, что Кармен несколько раз говорила мне о своём желании быть похороненной в лесу.  
Вырыв ножом могилу, я опустил её туда. 
 
ПРОСПЕР МЕРИМЕ, «КАРМЕН»
 
Я ГОТОВЛЮ ДНЕВНИК, чтобы взять его с собой в Венгрию. В него войдут скорбные стихи и фотографии Йоханна, сделанные во время нашей солнечной недели в Ки-Уэсте: вот он за рулём кабриолета Mustang, а вот мы вдвоём плывём на лодке на закате, и он обнимает меня за шею.
 
В аэропорту Джона Кеннеди я нахожу специальную стойку и проверяю, успел ли Йоханн пересесть на рейс из Лас-Вегаса. Сотрудник службы поддержки звонит «Питу» из отдела «грузоперевозок» и спрашивает, не «грузил ли он человеческие останки».
 
Приезжает Итан. Я поражён его красотой: у него широкие плечи и волнистые чёрные волосы, которые спадают на лоб, как у кинозвёзд 1940-х. На нем пальто и итальянские туфли. Мои первые слова, обращенные к нему, полны жалости к себе:   
 
— Сможешь ли ты меня простить?
 
Он улыбается.  
 
— Только если ты простишь меня.
 
 Итану не хочется выслушивать подробности смерти Йоханна.   
 
—Уверен, что Йоханн занимался чем-то неподобающим.
Его тон снисходителен, как у многострадального родителя, вздыхающего над очередными проступками избалованного, но любимого ребёнка.
 
В Будапешт нас сопровождает бывший сосед Йоханна по комнате, Габор (не брат), который выступает в роли гида и переводчика. Габор прихрамывает на одну ногу, а его лицо покрыто шрамами от левого глаза до линии роста волос (из-за аварии на шоссе он неделю пролежал в коме, и когда он открыл глаза и спросил: «Что случилось?», вся семья собралась у его постели, чтобы попрощаться). В отличие от Итана, Габору не терпится узнать подробности смерти Йоханна, и его вопросы — пока Итан отлучается в туалет — звучат проницательно:  
 
— Он был на вечеринке? Ты тоже ходишь на вечеринки?
 
А затем, словно пытаясь завоевать моё доверие, он добавляет:  
 
— Всё нормально. Я тоже хожу на вечеринки.
 
Я помню, что Йоханн отказался знакомить меня с Габором и давать его номер в Нью-Йорке. «Он опасен для тебя, Ронни». Когда я рассказываю Габору о странном месте, где произошла авария с Йоханном (странном, если не принимать во внимание версию о самоубийстве), он выдвигает альтернативную теорию:  
 
— Он направлялся в стриптиз-клуб. Он любил смотреть стриптиз, когда был под кайфом.
 
Мы летим венгерской авиакомпанией Malev. Мы с Итаном ограничиваемся безобидными темами для разговора: его работа (дизайн элитной офисной мебели) и моя, недавние путешествия, его квартира в Нью-Йорке, мой дом в Вудстоке, его кошки, мои собаки. Мы не обходим тему Йоханна стороной, но подходим к ней осторожно, как конькобежцы к полузамёрзшему пруду. Итан помнит точную дату своей встречи с Йоханном: 26 мая 1994 года. Я помню месяц и год нашей встречи, но не дату. Этот провал в памяти меня огорчает, и я замолкаю.
 
В БУДАПЕШТЕ НАС ВСТРЕЧАЕТ приятель Габора, которого попросили отвезти нас на север, в родной город Йоханна. Он представляется как «доктор», хотя, как я узнаю позже, он юрист. Он крепкого телосложения, у него короткая салонная стрижка и кожаные брюки от Versace. Он безупречно говорит по-английски, и я прошу его повторить своё имя. Он отвечает: «Вы не сможете его выговорить. Почему бы вам не называть меня Джорджем?» Приходят ещё двое приятелей Габора — Майло и Лацио, и мы с Итаном оказываемся в стороне во время шумного воссоединения. Все хлопают друг друга по спине, целуются в обе щеки и предаются воспоминаниям на венгерском, то и дело отвечая на звонки по мобильным телефонам, которые достают из набедренных сумок и подносят их к уху Габора, чтобы его поприветствовали ещё раз. На мой взгляд, никто из них не проявляет должного траурного настроя, и я не удивляюсь, узнав, что эти молодые люди никогда не были знакомы с Йоханном. Эта встреча в аэропорту — возвращение Габора домой.
 
Вся компания на двух машинах едет к грузовому терминалу, чтобы узнать о судьбе Йоханна. Мы с Итаном едем с Джорджем и Габором в «Мерседесе» Джорджа. Джордж пытается научить нас правильно произносить его настоящее имя — Жолт. У каждого из нас получается исковеркать его. Он всплёскивает руками и разражается гневной тирадой на венгерском, а Габор с энтузиазмом его поддерживает.
 
Итан шепчет мне:   
 
— Как думаешь, о чём они говорят?
 
Я шепчу в ответ:   
 
— Как по-венгерски будет «глупые американские пидоры»?
 
МЫ ИЩЕМ КАТАФАЛК ВОЗЛЕ грузового терминала, но видим только ржавый фургон, выкрашенный в странный нежно-голубой цвет. Габор уверяет нас, что именно на этом автомобиле мы будем перевозить Йоханна. Его ветхий вид подтверждает слова Габора о том, что каждый венгр, живущий за пределами Будапешта, — невежественный крестьянин из Средневековья. Из фургона выходит распорядитель похорон, чтобы поприветствовать нас. По крайней мере, он ведёт себя почтительно. Его зовут мистер Будаш, и он уверяет нас, что позаботится о Йоханне, а Габор (брат Йоханна) встретится с нами завтра утром в похоронном бюро мистера Будаша, где мы обсудим детали, выберем гроб и закажем надгробие.
 
Итан хочет организовать кортеж до Сайошентпетера, который будет сопровождать гроб с телом Йоханна, чтобы сделать трёхчасовую поездку частью ритуала. Габор накладывает вето на этот план, указывая на нежно-голубой фургон и заявляя: «Им потребуется три дня, чтобы добраться туда». Мы с Итаном находимся в невыгодном положении, поскольку не говорим по-венгерски. Когда все рассаживаются по машинам, оставляя мистера Будаша встречать гроб Йоханна, а остальные идут завтракать, я говорю Итану:  
 
— Ты ведь понимаешь, что мы больше не отвечаем за это мероприятие?
 
КОГДА ЖОЛТ ПОДЪЕЗЖАЕТ к кафе в Будапеште, Габор допрашивает его:  
 
— Это хороший ресторан?
— Нет, — отвечает Жолт. — Но это ресторан.
 
Пятеро венгров берут дело в свои руки и начинают расставлять столы. После заказа официантка возвращается и сообщает нам, что в заведении всего двенадцать яиц, и нам придётся их разделить. Для Габора это доказательство неадекватности его страны. Во время трапезы он рассказывает длинную историю на венгерском языке, которую иллюстрирует, складывая ладони чашечкой над воображаемой грудью.  
Я не против того, чтобы меня игнорировали, ведь это даёт возможность поразмышлять. Итан, похоже, тоже чем-то озабочен. Я пытаюсь представить Йоханна в компании этих молодых людей, как он смеётся и потчует их историями (насколько я могу понять) о своих пьяных сексуальных похождениях. Я допускаю, что он мог быть одним из них — счастливым, крепким гетеросексуальным парнем, который сбился с пути в поисках лучшей жизни в Соединённых Штатах. В таком случае я не важная фигура, а просто промежуточный пункт на пути к окончательному провалу.
 
Мы ОСТАНАВЛИВАЕМСЯ В квартире Жолта, обставленной подлинным антиквариатом в стиле барокко. Когда Итан восхищается молитвенной скамьёй из красного дерева с вышитой подушечкой для коленопреклонений, Жолт заявляет, что использует её для секса.  
 
— Но, — добавляет он, — я занимаюсь сексом только раз в год.
 
ЖОЛТ И ГАБОР ВЕЗУТ НАС в район к северу от Будапешта — Боршод-Абауй-Земплен — на границе Венгрии и Словакии. Я записываю все названия в дневник, заставляя моих хозяев (я уже привык называть их венгерскими плейбоями) произносить их по буквам на английский манер. Они пропевают каждую букву, превращая «Мерседес» в какой-то детский сад на колёсах. Поездка проходит бурно, потому что всё, что говорим мы с Итаном, вызывает у плейбоев приступы безудержного веселья. В их смехе нет ничего обидного.  
 
Время от времени Габор ругает свою страну и, когда мы проезжаем через очередной город, восклицает:   
 
— Как здесь вообще люди живут?
 
Когда я прошу его пояснить, он отвечает:  
 
— Здесь нет кино, негде купить одежду, негде купить еду.