Отставив костыли в сторону, он садится на диван. Я плюхаюсь рядом и чувствую, будто это я девственник, а не Серёжа. Что мне нужно сейчас сказать? Что предпринять? С чего начать? Придвинувшись к нему, я всё же делаю первый ход: провожу тыльной стороной ладони по его щеке и тут же целую в губы. Он отзывается, но робко, без языка, будто нащупывает ту точку, в которой мир ещё может сохранять равновесие, существовать. И вот я целую его и чувствую, как у кого-то из нас колотится сердце. У меня или у него? А чёрт его знает?

- Уехать бы куда-нибудь… Я бы давно уехал, да мой не хочет…

- Ну, теперь-то тебе фиолетово? - хехекаю я.

- Фиолетово! - зло сплёвавыет он, - Ладно тебе тридцать восемь. А вот когда тебе уже сорок пять, вот тогда задумаешься, поднимать ли тебе свой зад.

- Всегда лучше задумайся, прежде, чем поднять зад, и перед кем! - поднимаю я палец.

- Говнюк! - сплёвывает Гоша и поднимается с бревна, - Вот почему мы должны жамкаться по каким-то лесам и канавам? Почему должны всю жизнь скрываться, прятаться, кому-то врать? Прежде всего, самому себе?

Что такое жизнь? Ничто — и всё. Самое нехорошее, что эта гадина протекает…
Текст содержит нецензурную лексику, неизбежную в таких обстоятельствах.

 

Две недели до конца лета осталось! Нужно себя веселить всеми подручными средствами.

Я вдруг до шевеления волос на голове почувствовала, что люблю ее так сильно, что могу даже оскорбиться за нее. Значит, вот как…Девочку обидели… Я-то  знала, что есть натуры, в душу которых входа нет. Можно сколько угодно деликатно стучаться в закрытую дверь – не откроют.
На обложке рисунок нью-йоркского художника Харифа Гузмана "Единственный в своем роде: чёрный на белом", 2012.

Вообще воскресений я не люблю. Воскресенья такие семейные, овощные дни, дни воскресных пап, дни, когда меня возят на заднем сиденье. К тому же, воскресенье заканчивается понедельником, что само по себе неприятно...

- Это порт бомбят. 
- Пох. Нам ноги не оторвало, и ладно. Пьём дальше!

Три месяца назад я нарушила сразу две святые заповеди: во-первых, «не заводи сексуальных контактов там, где работаешь» и во-вторых, «не заводи гомосексуальных контактов там, где работаешь»...

Обратно рассказ из русской жизни начала 20 века с привлечением опыта русской религиозной и революцьённой прозы (прости, господи!). И Шолохова, раз тут есть морковка для нас, скрытая в казачьих шароварах.

В этом тексте, как и в нашей жизни, сказки и легенды переплетаются с былью. Грамматически близкие - отличающиеся одной буквой слова "быль" и "боль", стали сейчас, увы, близкими и семантически: творить сказки становится все сложней и сложней. Но и жить совсем без сказок немыслимо и невыносимо.