Читаю мужчину, листаю как книгу, 
пытаюсь счастливый конец угадать,  
но вместо финала знакомую фигу  
подсунул герой и пришлось доедать. 
Читаю мужчину, а буковок нету! 
Весёлый мальчишка живёт между строк 
и корчит всем рожи, считая планету 
чужим перекрёстком межзвёздных дорог.

Создатель на исходе дня,
на время отложив работу,
бездумно смотрит сквозь меня,
сидящую вполоборота,
там, за автобусным окном,
одетую не по погоде -
случайным солнечным пятном
щекотно по щеке проводит.

Опять шестая трасса, метр за метром,
пеняет нам с наивной прямотой,
что вдоль неё несметный сад пальметный
зачем-то связан общей маятой -
в привычной сиротливости древесной,
цепляется и веткой, и ростком
к одной судьбе, одной струне железной -
дороге между небом и песком.

Пусть баловала жизнь его деньгами,
И по жизни ходил с козырей.
Его любили "Пиковые дамы",
А он любил "Червовых королей".
И не перековать его, хоть тресни,
Хоть волком вой, а хоть убей,
Его любили дамы в интересе,
А он любил "Червовых королей".

Под крышкой сундука, на дне последней клади -
земли трущобный дух и бабушкин платок,
а в уголок платка зашиты чьи-то пряди:
заблудшее дитя, родильный завиток.
В тот край далёкий наш, где мы блуждаем вместе,
поклажи горький дым с собой не унести,
потерян наш багаж, забыт при переезде,
и ключ-ни-от-чего ещё зажат в горсти.

Колеблется осциллограмма,
И разум хочет забыться;
Но сердце... сердце устало,
И жизнь всё ещё теплится.
Меж смертью и жизнью друга
Осталась тончайшая нить,
А сердце в руках хирурга
Ещё продолжало любить.

Пятнадцать, беспричинно грустно,
поездка в Питер, все дела.
Там все глазели на искусство,
а я смотрелась в зеркала.
Нездешней редкостной работы
дитя, пробор наискосок -
в тисках облезлой позолоты
дворцово-парковых красот.

А мне сказали, я пишу как женщина 
шальные строчки в платьях и мехах,  
и столько чувства, что сплошная трещина 
в моих зияет кукольных стихах.  

Держат крон розоватые соты
предзакатные сосны в лесу,
так хирург до кровавой работы
держит руки свои на весу.
Даже если стараться подольше,
больше грусти в остатке сухом,
а житейских сандалий подошвы,
в них идти - как идти босиком,

Кто не умеет рисовать,
а мельком замечает что-то,
тому куда свою заботу,
свой тайный грех адресовать?
И каково же замечать
такой расслабленно-бесцельный,
прохладной кожи карамельной
восход от локтя до плеча,
и взгляд в опаловом дыму,