На этом берегу ни времени, ни света,
Ни червоточины, ни линий на руке.
Оранжевая кровь течёт по небу, 
Как будто солнце застрелилось в ноябре,
Как будто ветры с виселиц сорвались,
И бьют наотмашь по лицу дожди.
Мой милый, мы перестарались
В своей неопытной, непрошеной любви !

Когда бы я свою тревогу
В пакет могла упаковать
И почтой отослать в дорогу,
И на доставку уповать…

Порой мне кажется занятным,
как без ветрил и без руля,
лишь повтореньем многократным
на этом языке обратном
так просто мне начать с нуля.

Кто рождён толстокожим,
тому не понять -
может каждый прохожий
коснуться меня
то рукой, то виной,
то понурым лицом,
то мольбой, то иной
человечьей пыльцой,
то непрошенной лаской
марает висок,
словно масляной краски
случайный мазок.

Несёт теченьем челноки,
и непоседливые лодки...
Подобно им свои грехи
доверь порывистой походке.
Привычной лёгкостью ходьбы
беспечно отмеряй убытки,
пока собачий глаз судьбы
хитро глядит из-под калитки.

На дне усталости вечерней,
скользя в густом её сиропе,
тоски тягучие качели
едва качают нас, сироток,
в пустом вагоне, по тоннелю
между тревогой и покоем,
и нет такой великой цели,
чтобы пошевелить рукою.

Я не сюжет, а лишь канва,
лишь прочерки да знаки -
как стянутые рукава
смирительной рубахи,
как цепкий взгляд через глазок,
голубовато-блёклый,
как злой сирени помазок,
царапающий стёкла.

Так удобно творить в закутке между тьмою и светом -
полутьма, словно ретушь, таит паутину и хлам…
Может, мне никогда и не стать настоящим поэтом
с этой детской потребностью всё разложить по местам.

Жить, словно сжатая пружина,
когда никто не виноват,
что ты с горячностью стрижиной
так дерзко вскидываешь взгляд,
занозить встречных-поперечных,
случайно, не желая зла,
а просто резкостью беспечной
остроконечного крыла

А мне трезвонят пока я трезв. 
А мне до лампочки -  я сам лампада. 
Пойдём полапаемся в подъезд,  
Откроем дверцу в сезоны ада, 
И тень распластанная споёт, 
Как Майкл Джексон свои дорожки. 
Во мне действительно другой живёт:
Ни дня без секса, ни дня без строчки...