Золотые штаты

  
 
Она передала ему косяк. Он зажал его между большим и указательным пальцами, в точности как она, поднес к губам и втянул дым, наполнив им рот. Он машинально проглотил его и закашлялся. Глаза защипало. На мгновение дым завис в воздухе неровным полумесяцем — и исчез.

 — Крепкая штука, — сказал он.

 — Попробуй еще раз затянуться, — сказала она. — Вдыхай дым прямо в легкие, не задерживай его во рту.

 — Знаю.

 — Ладно.

 Он попробовал еще раз, втянув дым, как кислород. Дым обжёг легкие, но он задержал его, а потом выдохнул со свистом.

 — Молодец, — сказала Джанет. 
Он вернул ей косяк, и она сделала длинную затяжку. Его кончик светился белым пеплом. 
— Эй, смотри, — сказала Джанет. — Вон там Гомункул Ворон. 
— Где?

 — Видишь вон ту большую звезду рядом с телевизионной антенной?

 — Ага.

 — Это кончик его клюва.

 — Ладно. А вот и его глаз.

 — Нет, у него нет глаза.

 — А я говорю — есть.

 — Куда ты смотришь?

 — Вон там. Прямо над дымоходом.

 — О, это совсем не его голова. У него голова и вполовину не такая большая. 
— Можно мне еще одну затяжку?

 — Конечно.

 — Тогда где его тело?

 — Видишь эти две звезды над крышей Мансонов?

 — Нет.

 — Одна маленькая, а вторая гораздо ярче.

 — Кажется, да.

 — Это мозоль на его левой ноге.

 Дэвид, который понятия не имел, что такое мозоль, сказал: 
— А, ну да, понятно, — и вернул ей косяк.

 — Ты что, обкурился? — спросила его Джанет.

 — Да, — ответил он, хотя и не был уверен. 
В голове у него нарастало напряжение, когда он смотрел прямо на дом, ему казалось, что тот стал огромным, как океанский лайнер со сверкающими стёклми. Трудно было сказать наверняка, ведь он не знал, чего ждать.
— Это едва уловимо, — сказала Джанет. — Ощущения просто подкрадываются к тебе. Они вызывают смех и ощущение отстраненности, как будто наблюдаешь за своей жизнью с безопасного расстояния.

 — Кажется, я это чувствую, — сказал Дэвид.

 Какое-то время они сидели и смотрели на созвездия. Дэвиду показалось, что он снова слышит этот звук, который на самом деле не был звуком, — шелест крыльев мотылька.

 — Ты сейчас обо мне думаешь? — спросил он.

 — М-м-м, — сказала она. — А почему ты спрашиваешь?

 — Не знаю. Наверное, я под кайфом.

 — Всё не так, как ты думаешь.

 — Джанет? — спросил он.

 — Что?

 Он не мог придумать, что ей сказать. На самом деле он был больше, чем его тело. С ним она в безопасности.

 — Неважно, — сказал он.

 — Нет, что? Постой, это что, Лиззи?

 — Где?

 — Прямо там, у задней двери.

 — Косяк закончился? — спросил Дэвид.

 — Да.

 — Иди в дом, Лиззи, — позвал он.

 — Нет, — ответила Лиззи. 
Она постояла в дверях, а потом вышла на лужайку. Ее голубая ночная рубашка сияла, словно она вынесла свет с собой из дома. 
— Что вы делаете? — спросила она.

 — Смотрим на звезды, — ответила Джанет.

 — Разве тебе не пора быть в кровати? — спросил Дэвид.
Лиззи встала между их креслами, выпрямив спину и сложив руки на животе. Позади нее сверкал бассейн. Она до сих пор не умела плавать и отказывалась учиться. Всякий раз, когда мама пыталась её научить, Лиззи как только набирала воды в нос, вылезала из бассейна и стояла, раскрасневшись, на бортике с криком, что вообще не хочет учиться. Будь жив папа, он бы схватил ее и снова бросил в воду. Наверное, поэтому мама так не делала. И пусть казалось нелепостью, что Лиззи боится утонуть у себя на заднем дворе, Дэвид невольно зауважал её решимость не знать того, чего она не хочет знать.
— Мама совсем одна в доме, — сказала Лиззи так, будто это было смешно.

 — Да, — сказала Джанет. — Она подумает, что все ее дети сбежали.

 — Я собираюсь сбежать, — сказала Лиззи.

 — И куда ты отправишься? — спросил Дэвид.

 — Никуда.

 — В следующий раз, когда пойдет дождь, тебя смоет, — сказал он.

 — Заткнись, придурок!
Она тоже боялась наводнения.

 — Эй, вы двое, — сказала Джанет. — Вон там Толстуха на троне.

 — Где? — спросила Лиззи.

 — Вот здесь. Прямо над нашими головами.

 — Я ее вижу, — сказал Дэвид.

 — Я тоже её вижу, — сказала Лиззи.

 — Нет, не видишь.

 — Да. Вон те три звезды — ее корона.

 — Черт возьми, — сказала Джанет. — Откуда ты знаешь, что у нее есть корона?

 — Вижу, — сказала Лиззи.

 Какое-то время все молчали, глядя на небо. Дэвид не видел ничего, кроме обычных спиралей, полос и треугольников. 
— Я тоже ее вижу, — сказал он.

 — Она огромная, — сказала Лиззи. — Ее голова торчит над крышей Мансонов.

 — Да, — ответила Джанет.

 — Точно, — сказал Дэвид. — Она огромная.

 — И на ней ничего нет, — хихикнула Лиззи.

 — Точно, нет, — сказала Джанет. — Это действительно потрясающе, Лиззи. 
— У меня ноги замерзли, — сказала Лиззи.

 — Что ж, думаю, нам лучше вернуться в дом, — сказала Джанет.

 — Нет ещё, — ответил Дэвид. — Смотри, у дамы в руках цветы.

 Джанет и Лиззи переглянулись. 
— Сколько будет девять умножить на семь? — спросила Лиззи.

 Дэвид заткнул уши пальцами. 
— Не начинай, — сказал он, и его голос прозвучал так, словно доносился из пещеры. 
Джанет что-то сказала, и он убрал пальцы от ушей. 
—Что? — спросил он.

 — У меня ноги замёрзли, — сказала Лиззи.

 — Тогда иди в дом. Что ты сказала, Джанет?

 — Давай все пойдём, — сказала Джанет.

 — Ты сказала не это.

 — Мужчины, — сказала Джанет Лиззи высокомерным тоном лектора, — всегда хотят знать факты.

 — Неправда, — сказал Дэвид.

 Джанет похлопала его по колену. 
— Ну же, — сказала она. — Давай загоним ящерицу в дом, пока она не замерзла насмерть.

 — Не называй меня так, — сказала Лиззи.
 Она начала прихрамывать на одну ногу и задрожала.

 — Идите, — сказал Дэвид. — Я еще немного посижу здесь.
Он надеялся, что Джанет отправит Лиззи одну, но она встала и обхватила Лиззи за худые плечи. 
— Ладно, — сказала она. — Увидимся внутри.

 — До встречи, — сказал Дэвид.

 Лиззи просунула руку под пояс Джанет, оглянулась через плечо, понимающе улыбнулась и сказала: 
— Шестьдесят три.
4
Министр внутренних дел Джеймс Уотт сказал, что мы вправе использовать все наши ресурсы, потому что Иисус в любом случае скоро вернётся, и обидно оставлять после себя столько всего. Он выступал в шестичасовых новостях — большая говорящая голова.

 Джанет рассмеялась и выпустила колечко дыма. Они с мамой и Лиззи сидели рядком на диване, а Дэвид лежал на полу, и на экране перед ними мелькало розово-оранжевое лицо Уотта.
— И это лучший из них, — сказала Джанет. — До сих пор не могу поверить, что эти люди у власти. Мне все кажется, что это какая-то шутка.

 — Вот мудаки! — сказала Лиззи.

 — Лиззи, — сказала мама, — не знаю, где ты набралась этих словечек, но, думаю, тебе лучше прекратить.

 — Да, Лиззи, — сказал Дэвид. — Говоришь как проститутка.

 — Ты похож на использованный пластырь, — сказала она ему.

 — Хватит, — сказала мама.

 Дэвид снова повернулся к телевизору. Сегодня утром он заходил к Билли, чтобы узнать, всё ли с ним в порядке. Дом Билли стоял не в жилом массиве, а особняком: он и еще полдюжины домов расположились на перешейке посреди старых лимонных деревьев, с трех сторон окруженном жилым микрорайоном. 
В душном воздухе витал сладковатый аромат цветущих деревьев. На крыльце дома Билли стояли старые, видавшие виды кресла. Когда Дэвид подошел, Билли сидел в одном из них. Не успели они и словом перемолвиться, как Билли вскочил, поднял воображаемую винтовку и начал стрелять в Дэвида — снова и снова, наполняя воздух свистом пуль. Дэвид постоял немного под огнем потом с негодованием развернулся и пошел домой.

 На экране Уотт закончил свою речь. Камера переключилась на Вайнбергера, который беседовал с журналистами о ядерном потенциале. Он сказал, что слишком много наших бомб закопано на сельскохозяйственных угодьях, где противник может их откопать. По его словам, нам нужна более эффективная система.

 — Король мудаков, — сказала Джанет.

 — Пожалуйста, не поощряй нашу Маленькую разбойницу, — сказала мама. — Боже, как эти люди вообще попадают в политику?

 — Избраны всенародным голосованием, — сказала Джанет. — За кого ты голосовала?

 — Ты знаешь, за кого. Я просто не думала, что они будут такими... даже не знаю. По крайней мере, Рейган не так плох, как Никсон.

 — Хуже всего был Никсон, — сказал Дэвид. 
Ему казалось, что он помнит Никсона и те времена, когда все было хуже некуда. Всякий раз, когда он видел фотографию Никсона, его охватывал нервный трепет, как и при виде фотографий Чарли Мэнсона и Гитлера. 

 — Может, нам стоит подумать о переезде в Швейцарию, — сказала Джанет.

 — Не знаю, как ты, — сказала мама, — но я слишком стара, чтобы учить швейцарский.

 — Когда я вырасту, я перееду в Лондон, — сказала Лиззи.

 — Они разбомбят Лондон в пух и прах, — сказал ей Дэвид. — Просто сотрут его с лица земли парой бомб по пути в Америку.

 — Не разбомбят, — сказала Лиззи. — Они ударят только по Америке, Китаю и России.

 — Прекратите, вы оба, — сказала мама.

 — Они же не сбросят ядерную бомбу на Лондон, правда? — спросила Лиззи.

 — Не знаю, милая. Нет. Не думаю, что правительству хочется бомб больше, чем нам. 
— Нет смысла врать, мама, — сказала Джанет.

 — Они собираются всех уничтожить, — сказал Дэвид Лиззи. — Ничего не останется.

 — Заткнись, придурок, — сказала Лиззи.
Она положила голову на мамины колени. Поколебавшись мгновение, она сунула кончик большого пальца в рот.

 — Лиззи, прекрати немедленно, — сказала мама, гладя её по жёстким рыжим волосам. — Я серьёзно.

 — Наверное, тяжело быть десятилеткой в наше время, — сказала Джанет. 
— В сорок восемь тоже не сахар, — ответила мама, приглаживая волосы Лиззи.

 — Ну а что тут поделать? — сказала Джанет.

 — Ой, не знаю. Что поделать с чем-либо вообще?

 Через несколько минут зазвонил телефон.

 — Думаю, это мне, — сказала Джанет. — Я подойду наверху, хорошо?

 — Как хочешь, — сказала мама.

 Джанет вышла из комнаты. Дэвид услышал шуршание ее шагов по покрытой ковром лестнице, а потом телефон замолчал. Слышал ее голос, но не мог разобрать слов.

 Он встал и сел на диван с другой стороны от мамы. Его беспокоило, что никто не возразил против его довода: если всех уничтожить, то ничего не останется. 
— Как думаешь, Джанет боится Роба? — спросил он.

 — О нет, — сказала мама. — А если и так, она справится. Поэтому она здесь.

 — Я знаю, — сказал Дэвид. 
Голова Лиззи слегка поднималась и опускалась в такт маминому дыханию. Прогноз погоды и спортивные репортажи по телевизору сменились забавными сюжетами. Пожилая женщина из Флориды показала на кольцо выжженной травы на заднем дворе и сказала, что туда прошлой ночью приземлилась летающая тарелка.

 — Я как раз мыла посуду, — сказала она громким гнусавым голосом, — и тут она появилась.
 На ней были очки в тонкой оправе.

 — Она как будто светилась, — сказала она, — и просто висела там, понимаете, во вспышках света. Это было... ну... прекрасно, и я думала, что надо позвать Эда — это мой муж — но я просто стояла и смотрела, и чувствовала себя очень... ну... расслабленной и счастливой. Это было так странно. Я думала, что они меня видят, понимаете, но совсем не боялась. Было чудесно! Потом я открыла рот, чтобы позвать Эда, и — бац! — её уже нет.
 
После того как все разошлись спать, Дэвид лежал в постели, прислушиваясь к ночным звукам. Казалось, что темнота — естественное состояние дома. Свет ламп висел в комнатах, как дым, не проникая в углы, и когда погас последний огонек, дом погрузился в тишину, нарушаемую лишь ворчанием труб.

 На холмах неподалеку выли и скулили койоты. Дождь их не спугнул. Узнав, сколько легкой добычи можно найти в окрестностях, теперь они не собирались оставаться на холмах и охотиться на кроликов.

 Вскоре Дэвид услышал, как открылась дверь в комнате Джанет. Он вдруг понял, что именно этого звука и ждал, хотя и не осознавал этого, пока не услышал. Джанет прошла по коридору мимо его двери. Она тихо спустилась по лестнице, стараясь не наступить на скрипучую пятую ступеньку.

 Он выждал некоторое время, а потом встал с кровати. Снял пижамную куртку, передумал и снова надел. Прежде чем выйти из комнаты, он посмотрел на себя в зеркало. В темноте он плохо видел свое лицо, но заметил, что волосы не торчат в разные стороны.

 Тьма на лестнице была еще глубже и бархатистей, чем в холле, — тьма внутри тьмы. Он спустился по лестнице, перешагнув через пятую ступеньку. На нижней площадке он остановился и прислушался. Было так тихо, что он подумал, будто Джанет прячется и затаила дыхание. Он вглядывался в неподвижный воздух, широко раскрыв глаза, словно от этого его слух мог стать лучше. Чувства исходили из него словно лучи света, и казалось, что если обострится одно из них, то обострятся и все остальные. Столовая, решил он.
 
Она сидела за столом на своем обычном месте и курила сигарету. Столешница в рассеянном лунном свете поблескивала, как старый лед. В центре стояла ваза с фруктами — черными шарами.

 — Привет, — сказал Дэвид.

 — Тебе нужно спать, — сказала она ему. 
 
Ее голос был мягким и немного приглушенным.

 Дэвид сел на свое место. 
 
— Что ты делаешь? — спросил он.

 — Просто курю сигарету. Смотрю на обои.

 — Аа. Ничего, если я посижу рядом с тобой?

 — Конечно.

 — Можно затянуться твоей сигаретой?

 — Ты не куришь.

 — Ну, иногда бывает.

 — Извини. Я отказываюсь в этом участвовать.

 — Что тебе сказал Роб, когда звонил?

 Она выпустила струю дыма, которая бледным облачком потянулась к двери и исчезла. 
 
— О, много чего, — ответила она. — Он все еще хочет жениться.

 — Хм.

 — И все это какое-то безумие, — сказала она. — Люди вообще-то больше не женятся, и готова поспорить, что больше никто во всём округе Лос-Анджелес сейчас не сидит в темной комнате и не переживает из-за женитьбы. 
 
— Правда? — спросил он, потому что больше ничего не мог придумать.

 — Нет. Если они вообще о чем-то думают, то это... даже не знаю. Проблемы. Или наркотики. По правде говоря, я понятия не имею, о чем думают другие люди.

 — Ты ведь не любишь Роба, да? — спросил Дэвид.

 — Это сложный вопрос. Наверное, я всегда думала, что любовь должна быть более... определенной. 
 
Она покачала головой.
 
 — Тебе ведь нравится Роб, да?

 — Ну, наверное, да, — сказал Дэвид. 
 
Это была правда: Роб довольно приятный человек.

 — Знаешь, — сказала Джанет, — раньше я смотрела на него и думала: «Боже мой, вот оно. Вот за что двадцать миллионов американских женщин отдали бы всё на свете. Дружелюбный адвокат с красивыми руками и кучей денег, который любит меня и хочет обо мне заботиться. Идеал для любой североамериканки». 
 
Она глубоко затянулась сигаретой. 
 
— Я задумалась: если я не хочу этого, то чего же я хочу? Может, я вообще ничего не хочу.

 — О, — сказал Дэвид.

 — Опять несу чушь, да? — сказала Джанет. — Я все время забываю, что тебе не тридцать пять. Я решила, Дэвид, жить самостоятельно и снова попробовать поступить в медицинский. Даже если я не блистаю талантами.

 — Ты великолепна, — сказал он ей.

 — Нет. Можешь узнать ужасную правду. Я учусь на твердую четверку, а хорошисты обычно не становятся врачами. Но я буду усердно учиться и не сдамся. В любом случае это лучше, чем всю жизнь уговаривать себя полюбить кого-то.

 — Ты встретишь человека, которого полюбишь больше, чем Роба, — сказал Дэвид. — На свете много других людей.

 — Наверное, да. Я знаю, что да. Роб просто такой... В общем, вторая ужасная правда заключается в том, что я не совсем та, кого мир считает красивой. Я не из тех, кто пользуются спросом в этом году.

 Дэвид смотрел на нее и пытался представить, что она некрасива. Ее лицо скрывала темнота, но он знал его так хорошо, что мог вызвать в памяти каждую черту. Нос у неё был длиннее обычного, но хорошо сочетался с широкими тонкими губами. Каждая черта была уравновешена всеми остальными: тонкая шея с тремя глубокими складками и парой жилок у основания, которые двигались, когда она говорила; высокий лоб над темными бровями —   белый и настолько же безмятежный, насколько нервно и подвижно было её горло. Глаза смотрели с насмешкой, кожа под глазами — цвета лаванды с коричневым оттенком, которая на скулах переходила в бледно-кремовый. Они с Дэвидом были чем-то похожи. Она не могла быть некрасивой.

 — Нет, из тех, — сказал он ей. Он хотел сказать «ты красивая», но эти слова его смутили.

 — Спасибо, — сказала она. — Я тебе нравлюсь. Это приятно.

 Наступила тишина, которая длилась целую минуту.

 — Хочешь завтра после школы пойти со мной в кино? — спросил Дэвид.

 — Нет, нет. Спасибо. Пожалуй, я останусь дома.

 — Ладно. Можно я затянусь разок?

 — Уау, — рассмеялась она и затушила сигарету в пепельнице. — Пожалуй, пойду прогуляюсь.

 — Уже поздно.

 — Я знаю. Лучшее время.

 — Можно я пойду с тобой?

 — Нет. Завтра в школу. Лучше возвращайся в постель.

 — Ну что ж. Ладно. Увидимся утром.

 — Точно. Спокойной ночи.

 — Спокойной ночи.

 Дэвид вышел из комнаты и поднялся на верхнюю площадку лестницы, где сел и стал ждать, когда Джанет уйдет. На этот раз он последует за ней. Он прижался лбом к кованому столбику перил, витому, как свечка на торте. Лестница уходила из-под ног; дом был построен над заброшенной шахтой. Дэвид спасся, вцепившись в перила и держался крепко, пока ступени, все еще соединенные ковром, беззвучно падали в провал.
 
Вот здесь стоял папа — огромный в своём банном халате, одна пола которого распахнулась, обнажив волосатую ногу почти до колена. Концы пояса свисали ниже колен. Джанет, которая была тогда гораздо младше, но для Дэвида оставалась той же, собиралась уйти из дома, и папа крикнул ей вслед, что она никуда не пойдет, а останется дома и бросит свои похождения. Она сказала: «Ну ладно, останусь здесь и буду развлекаться с тобой», и в воспоминаниях Дэвида папа одним махом спрыгнул с лестницы, и халат летел за его спиной. Джанет приоткрыла дверь, и они с папой то ли дрались, то ли обнимались в дверном проеме — не разберёшь. Он представил, как Джанет кусает папу за губу. Тонкая струйка крови стекала по подбородку папы и капала на халат. Папа завизжал, как женщина. Это случилось либо до, либо сразу после того, как Дэвида сбили с ног на лестнице. Он не мог вспомнить точно. Зато он помнил, что у сумочки Джанет была бахрома, которая развевалась в такт ее волосам, когда она бежала по лужайке, и что на улице ее ждала серебристая машина.
 
Примерно в то же время она решила стать врачом. Во время развода они с мамой только об этом и говорили. Он заказали каталоги колледжей, и мама настаивала, чтобы Джанет подала документы в Беркли, потому что он дальше, чем Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. Папа начал по ночам подъезжать к дому и молча сидеть в машине. Все представляли Джанет в белом халате со шприцем в руках, живущей на севере и ищущей лекарства.

 Дэвид услышал, как она с усталым вздохом встала. Он с готовностью поднял голову и прислушался. Некоторое время было тихо. Затем он услышал, как она прошла через кухню и вышла через заднюю дверь, а не через главный вход.

 Он прошел в свою комнату и выглянул в окно. Джанет подошла к краю бассейна, стоя спиной к дому, наклонила голову и глядела в воду. На её поверхности прыгало отражение уличного фонаря, похожее на луну. Она расстегнула рубашку и сбросила ее с себя. Рубашка упала на темный бетон и пропала из виду. Ее кожа была такой белой, что светилась. Она стянула джинсы и выскользнула из них, балансируя то на одной ноге, то на другой. Ее трусики представляли собой ослепительно белый треугольник, на фоне которого кожа была цвета слоновой кости. Она подняла руки над головой и нырнула, и прошла, казалось, целая вечность, прежде чем она коснулась воды. На какое-то время она зависла над водой, выгнув тело, сжав ноги вместе, так что темная линия между бедер расширялась в области трусиков.  А потом ее поглотила вода. Она вынырнула и поплыла размеренным решительным кролем, из конца в конец и обратно. Дэвид наблюдал за ней. Даже через стекло он слышал её сбитое неглубокое дыхание. Она была так беззащитна там, в воде. Казалось, что шум, который она издавала, был опасен, привлекал внимание, как привлекают хищников прихрамывающие движения раненого зверя. 
 
Кусты, тянувшиеся вдоль забора, отбрасывали тени — настолько черные, что казались выпуклыми. Дэвид прислушивался к вою койотов. Он стоял у окна, пока Джанет не вылезла из бассейна. Когда она вышла, он увидел ее грудь. Он так удивился, что его взгляд затуманился, и он смотрел на неё так, как смотрят на фотографии, — как на плод собственного воображения, а не как на неотделимую часть природы. Прежде он видел обнаженных женщин только на картинах. Джанет вышла из воды, подобрала одежду и убежала в дом. Ее грудь тяжело вздымалась, подчеркивая свой вес и упругость, отбрасывая тень на грудную клетку. Он смотрел на нее со смешанным чувством удивления и удовлетворения, каким-то образом приписывая себе заслугу создания ее тела. Он услышал, как она вошла в дом, и представил, как она дрожит, прижимая к груди мокрую одежду, и шлепает босыми ногами по линолеуму на кухне. Она взбежала по лестнице и промчалась по коридору мимо его двери. Он осторожно коснулся своей груди кончиками пальцев обеих рук. Того факта, что Джанет, спавшая в соседней комнате, была той самой девушкой, которую он только что видел обнаженной, оказалось достаточно, чтобы не давать ему уснуть до самой полуночи. Стоило ему приподняться в кровати, как он видел темную мерцающую воду бассейна.
 
Проснувшись утром, он сразу подошел к окну. Мама во дворе собирала сачком листья с поверхности воды. Каждый лист прочерчивал в светлеющей воде три расходящихся следа. Мама подбирала их один за другим с неизменным терпением. Дэвид был уверен, что она худеет: её впалые щеки, казалось, совсем лишились скул. Однако он подумал, что, если бы случилось что-то серьёзное, ему бы наверняка об этом сказали.
5
 
В школе Билли весь день расстреливал Дэвида.  Он стрелял ему в спину во время классного часа, и снова — в столовой. Когда Дэвид пересекал двор по пути в кафетерий, он взглянул вверх на библиотеку и увидел в окне Билли, который целился в него сквозь пыльное стекло. Дэвид улыбнулся и помахал ему, но Билли продолжал стрелять. Тогда Дэвид поднял собственную винтовку и сделал вид, что отстреливается, но Билли и бровью не повёл. Дэвид ощутил бессилие своих пуль. Он выпустил винтовку из рук и пошёл прочь — со спиной прямой, гордо вскинув голову и носками врозь, по-ковбойски. Пока он шёл, он представлял, как пули впиваются ему в спину, пляской швыряя его по всему двору.
 
Без Билли после школы делать было нечего. Другие ребята им не интересовались, а кое-кто затаил на него обиду. Мальчик по имени Бенни Рихтер однажды разорвал в клочья мудрёную обложку, которую Дэвид сделал для доклада о затерянном городе Троя: с вырезанными из журнала National Geographic разрушенными колоннами и лицом фотомодели, которую он посчитал похожей на Елену. Обрывки обложки упали му под ноги, и прежде чем их унесло ветром, он успел разглядеть губы женщины, дарящие поцелуй с бумажного треугольника с рваными краями. Из-за того, что Билли на него злился, у него совсем не осталось друзей, и после школы он просто пошел домой.

 Придя домой, он застал Джанет, наворачивающей круги в бассейне. В раздельном купальнике. Мама еще была на работе, а Лиззи так энергично танцевала под альбом Майкла Джексона, что в коридоре звенела люстра. Дэвид вышел из дома и сел у бассейна, подтянув колени к подбородку. Джанет упорно плыла, опуская голову в воду и делая вдох после каждого гребка, с искаженным от напряжения лицом. На обоих концах бассейна она делала сальто, отталкиваясь под водой от стенки, и пулей устремлялась обратно. Ее купальник темнел двумя бирюзовыми полосами на фоне более светлой бирюзы воды. Дэвид насчитал пятьдесят кругов.

 Закончив, она некоторое время стояла, цепляясь за бортик и тяжело дыша. Она улыбнулась Дэвиду, не в силах вымолвить ни слова. Он спросил, все ли у неё в порядке, и она кивнула. Она подплыла к лестнице, выбралась на берег и наклонилась, чтобы выжать воду из волос. Дэвид видел, как вода струйками стекала по ее спине и исчезала в складках купальника, а затем двумя потоками скатывалась по бедрам.

 Все еще тяжело дыша, она подошла и села рядом с ним. 
 
— Привет, — прошептала она.

 — Привет, — сказал он.

 Она подтянула колени к груди и села так же, как он. От нее пахло хлоркой.

 — Хорошо плаваешь, — сказал он ей.

 — Просто ненавижу останавливаться, — сказала она.

 — Что ты сегодня делала?

 — Кроме плавания? Ничего. А ты?

 — Ничего, — ответил он.

 Она кивнула, и они оба уставились прямо перед собой на остроконечную крышу соседского дома, которая возвышалась над забором — точная копия крыши Старков. За ней виднелось чистое, даже голубое небо.

 — Не стоит плавать в одиночку, — сказал он.

 — Ну, теперь я не одна. Хочешь пойти поплавать?

 — Нет, пожалуй, — сказал он. — Буду просто смотреть на тебя.
 
Его беспокоило, что на его правом соске вырос одинокий темный волосок. Это выглядело странно. Он решил, что не будет обнажать свое тело, пока оно не станет более симметричным.

 — Ладно. 
 
Она встала и пошла к глубокому краю бассейна, мокрые волосы прилипли к спине. Спина у нее была худая, позвонки выпирали так, что отбрасывали маленькие округлые тени. Она помедлила у края бассейна, потом взмахнула руками и нырнула, войдя в воду почти без брызг. Дэвид смотрел, как она плавает туда-сюда, с мрачной сосредоточенностью отсчитывая круги.

 В доме зазвонил телефон. Дэвид побежал на кухню. Он слышал, как Лиззи скачет наверху под песню Beat It. Он взял трубку.

 — Привет.

 — Привет, Дэвид? Это Роб.

 — О, привет.

 — Джанет там? — спросил я.

 — Эээ, нет.

 — Знаешь, где она?

 — Ну, она вышла.

 — Знаешь, куда она пошла?

 — Думаю, она ушла с другом, — сказал Дэвид.

 — С каким другом?

 — Ну, думаю, она пошла куда-то с другом.

 — Он кто, Дэвид?

 — Не знаю. Его зовут Билли.

 — Понятно. Кто такой Билли, Дэвид?

 — Не знаю.

 — Он старый друг Джанет? — спросил Роб.

 — Думаю, да.

 — Кажется, я о нём никогда не слышал.

 — Ну, его здесь все знают. Он служил в морской пехоте. Сейчас учится на врача.

 — Что ты знаешь? И Джанет с ним встречалась? 
 
— Угу. Кажется, да.

 — Понятно. Ладно, просто передай ей, что я звонил, хорошо? 
 
— Хорошо.

 — Было приятно с тобой поговорить, Дэвид.

 — Ладно, — ответил Дэвид и повесил трубку.
 
Его лицо раскраснелось, из носа потекло — он всегда испытывал одновременно и стыд и восторг, когда сочинял истории. На этот раз это была ошибка — его наверняка разоблачат. Но об этом он подумает позже.

 Он выглянул в кухонное окно. Джанет все еще плавала. Наблюдая за ней, он просунул руку под рубашку и потянул за единственный волосок, выросший из соска. Он подумал об оборотнях. Фильмы про людей-волков всегда пугали его больше любых других, что-то было в этом - в том, как обычный человек, такой же, как любой другой, внезапно превращается в чудовище. Одно дело — монстры, которые всегда остаются монстрами. Они — это они, а ты — это ты. Он хотел было выдрать отросший волосок, но решил, что будет слишком больно.

 Когда мама вернулась домой, Джанет все еще была в воде. Мама работала в кабинете директора школы, составляла отчеты. Дэвид понятия не имел, о чем эти отчеты.

 — Еще один день — еще одна тысяча долларов, — сказала мама, входя на кухню. 
 
От нее пахло работой: духами и копировальной краской. Она поставила сумочку на кухонный стол. Сумочка обвисла под собственным весом, как мешок с желе.

 — Джанет там плавает, — сказал Дэвид.

 — Ясно, — Мама помыла руки с мылом для посуды. — А ты у нас спасатель?

 Смутившись, Дэвид подошел к холодильнику и сделал большой глоток из пакета с молоком.

 — Я же говорила тебе так не делать, — сказала мама. — Ты оставляешь крошки на носике.

 — Я не оставил ни крошки, — сказал он ей. — Мам, нам обязательно ехать к папе этим летом?

 Она сняла кухонное полотенце с ручки холодильника и медленно вытерла руки. Дэвид заметил, что на ее руках проступают толстые синие вены. Они то исчезали, то появлялись под кожей.

 — Я думала, тебе нравится ездить в Вашингтон, — сказала она.

 — Ну, вообще-то нет.

 — Думаю, тебе все равно лучше поехать. Если не приедешь, твоему отцу будет больно.

 — Угу. 
 
Дэвид переставил магниты на холодильнике. Их было пять: ананас, персик, слива, гроздь винограда и деревянная божья коровка. 
 
— Когда папа столкнул меня с лестницы? — спросил он.

 — Милый, он не толкал тебя с лестницы. Это был несчастный случай. Он злился на меня и случайно задел тебя, потому что не смотрел, куда идет. Он бы никогда не столкнул тебя с лестницы нарочно.

 — Угу, — ответил Дэвид. 
 
Он провел кончиками пальцев по верхней части лба, где был шрам — тонкая прямая линия, похожая на тонкую проволоку, спрятанную под кожей.

 — Он бы скорее умер, чем причинил тебе боль. Помнишь, как он нес тебя к машине? Я думала, он нас всех поубивает, пока довезет тебя до больницы.

 — Наверное, да, — ответил Дэвид. 
 
Он вспомнил, как ехал в больницу: вишнево-красная кровь залила мамино синее платье, а папа, вцепившись в руль, сигналил всем, кто попадался на пути. Он проехал целый квартал по тротуару, не отпуская клаксон. Казалось, наступил конец света.

 — Он тебя любит, — сказала мама. — Он с ума сойдёт, если ты к нему не приедешь.

 — Угу. 
 
Он выстроил магниты в ряд. Наверху Лиззи сделала танцевальный шаг, от которого посыпалась штукатурка. 
 
— Она когда-нибудь пробьет потолок, — сказал он.

 — Что ж, тогда поймай ее вместо меня, — сказала мама.

 Дэвид представил, как он ловит людей, падающих с потолка, словно белье из желоба. 
 
— Рэй хорошо танцевал? — спросил он.

 — Ноги Рэя, упокой Господь его душу, весили по пять с половиной килограммов каждая, — сказала мама. — Это все равно что танцевать с медведем в армейских ботинках. 
 
— О.

 — Но это нас не останавливало, — сказала мама. — Мы постоянно ходили на танцы. Я просто всегда держала в сумочке побольше бинтов. Рэй считал себя хорошим танцором.

 — Угу. 
 
 Дэвиду нравилось слушать о Рэе. Главное, что он знал, — Рэй был веселым. Однажды, когда он спросил у мамы, был ли Рэй лучшим мужем, чем папа, она посмотрела поверх его головы, как будто там стоял сам Рэй, и ответила: «Ну, он знал шутки получше, это я тебе уж точно скажу».
 
Сохранились фотографии. Рэй со своим широким лицом и крупным телом, лежащий на животе и крутящий колесо на пляже; мама в черном купальнике, с вьющимися седыми волосами и тёмными губами. На любимой фотографии Дэвида были мама, Рэй и трёхлетняя Джанет. Она цветная. Они стояли перед решеткой радиатора своей машины, старого «Шевроле», который Рэй назвал «Летучим голландцем», все трое в бейсболках. Они купили миниатюрную кепку и для Джанет. Мама стояла, скрестив руки на груди и выставив вперед одно бедро, изображая серьёзную женщину, а Рэй обнимал Джанет своей гигантской рукой. Ясно, что они хотели сделать: все трое должны были выглядеть серьёзными, как игроки в бейсбол. Но Джанет хихикнула, и Рэй тоже начал улыбаться, когда раздался щелчок затвора. Темные губы мамы напряглись, словно в попытке сдержать смех, который, должно быть, прорвался двадцать лет спустя. Дэвид долго рассматривал фотографию, изучая каждую деталь, словно это памятник какой-то исчезнувшей цивилизации.
 
Он подошёл к окну, чтобы посмотреть, как плавает Джанет.

 — Разве у тебя нет домашнего задания? — спросила мама. — А как же знаменитая карта Калифорнии?

 — Сделаю позже, — сказал он. 
 
В бассейне Джанет рассекала гребками воду.

 — Я присмотрю за Джанет, — сказала мама.

 — Ну, можем и вдвоём, — сказал он ей.

 Роб позвонил во время ужина. Дэвид хотел ответить, но Джанет опередила его.

 — Алло? — сказала она. 
 
Дэвид стоял рядом с ней на кухне и даже не притворялся, что не слушает. Джанет закатила глаза, показывая, что терпение на исходе.

 — Что значит «вернулась»? — спросила она. — Я здесь целый день.

 Дэвид подошел к холодильнику и взял в руку магнит в форме персика. Задумчиво провел большим пальцем по срезу. Персик был похож на задницу.

 — Нет, — ответила Джанет. — С кем мне идти?

 — Что?

 Она прислушалась и рассмеялась. Дэвид осторожно приблизился к холодильнику, от которого исходил тихий гул. Джанет смотрела прямо на него исподлобья, нахмурив темные брови.

 — Ну, не знаю, с чего бы это кому-то вообще могло прийти в голову, — сказала она, — но это неправда. Конечно, нет.

 Дэвид попятился к холодильнику, перекладывая персик из руки в руку. Его локти упёрлись в гладкую, идеальную поверхность дверцы.

 — Нет, — ответила Джанет. — Думаешь, у меня очередь из жаждущих? Нет. В бассейне, если хочешь знать. Наплавала тысячу кругов, так что теперь точно усну. 
 
Ее лицо помрачнело, на щеках появились красные пятна, похожие на синяки. Она крутила в руках телефонный шнур.

 — Нет, не думаю, — сказала она, пронзительно глядя на Дэвида. — Потому что я не хочу, чтобы ты угрожал моей семье, вот почему. Моего слова должно быть достаточно.

 Она слушала, наматывая провод на пальцы. 
 
— Что ж, мне жаль это слышать, — сказала она наконец. — Нет, может, я даже рада. Теперь все прояснилось.

 — Думаю, пора остановиться. Правда. Спокойной ночи.

 — Ты только усугубляешь ситуацию, Роб. Какой в этом смысл?

 — Я не могу. Нет, милый, могу. Но нет. Черт. Спокойной ночи!

 Она опустила трубку на рычаг и еще какое-то время стояла, не отрывая трубку от уха. 
 
— Ты опять что-то выдумал, да? — спросила она Дэвида.

 Он кивнул.

 Она положила трубку и оперлась на стойку, подперев локоть свободной рукой. Она смотрела на него мрачно и серьезно — как всегда, когда она злилась или была озадачена: подбородок опущен, углы губ натянуты в нервном напряжении, но в любой момент она готова рассмеяться.
 
— Ну и какой он, мой новый парень? — спросила она.

 — Не знаю.

 — Интересно знать, почему ты подумал о морском пехотинце.

 — Не знаю, — беспомощно ответил он.

 — Морской пехотинец, изучающий медицину. — Она покачала головой. — Ну ты даёшь, знаешь ли.

 — Ага.

 Они посмотрели друг на друга, и Дэвид, нервничая, показал ей маленький персик. 
 
— Цианид, — сказал он. 
 
Он положил персик в рот и сделал вид, что глотает.

 Ее губы дрогнули, но она сдержалась, а затем рассмеялась.  Сработало!  Дэвид закатил глаза, схватился за сердце и рухнул на линолеум.

 — Осторожнее, — сказала Джанет, подходя к нему. — А то правда проглотишь эту штуку.

 Дэвид лежал на полу, зажмурившись и высунув кончик языка. Магнитный кружок на персике оставил во рту привкус железа. Пол пах аммиаком и, чуть сильнее, пылью. Джанет присела рядом с ним на корточки. От нее пахло хлоркой и мускусными духами.

 — Зря ты соврал, — сказала она. — Это несправедливо по отношению к нему.

 Дэвид открыл глаза. Почему она о нём беспокоится? Он вынул изо рта персик. 
 
— Прости, — сказал он немного сухо.

 Она положила руку ему на плечо. 
 
— В следующий раз, — сказала она, — придумай для меня что-нибудь получше морской пехоты. Ладно?

 — Хорошо.

 — Вы собираетесь доедать ужин? — крикнула мама из столовой.

 — Скажи ей, чтобы отправила его голодающим армянам, — прошептал Дэвид.

 — Нет. Ну же, вставай. 
 
Она взяла его за руку, и они вместе поднялись на ноги. Дэвид прицепил мокрый персик обратно на холодильник.

 — Мы идём, — крикнула она.

 Зазвонил телефон.

 — Я подойду, — сказал Дэвид.

 — Нет, — сказала ему Джанет. — Уверена, что это мне. Иди, доедай свой ужин. 
 
Она взяла его за плечи и мягко подтолкнула к двери. Когда он замешкался на пороге, она шлепнула его по заднице.

 — Иди, — сказала она. — Я серьёзно.
 
Он неохотно прошел через распашные двери в столовую, где за столом сидели мама и Лиззи. 
 
— Давно пора, — сказала Лиззи.

 — Заткнись, — сказал он ей и встал в дверях, прислушиваясь. 
 
Мама и Лиззи тоже прислушались.

 — Я так и знала, что это ты, — сказала Джанет на кухне. — Послушай, тебе придется... Что? О, Роб, не плачь. Нет. Ну же, милый. Хватит. Правда. Нет, никого нет. Правда.

 Мама перевела взгляд на стол, и ее глаза сильно изменились. Взгляд расфокусированно блуждал, а потом вдруг стал колючим.

 — Ты будешь есть или как? — спросила она Дэвида. — А ну садись прямо сейчас!

 Дэвид сидел, напряженно вслушиваясь в голос Джанет.
 
— Даже не знаю, чем ты ещё жив, — сказала мама. — Должно быть, это одна сила воли, но дело уж точно не в витаминах. Я понятия не имею, как ты сможешь встать на ноги и содержать меня в старости, если не позволяешь ни одному овощу попасть к тебе в кровь. Это же не навсегда, помни об этом. Они в нас всего лишь проездом...

 Она говорила громко, несмотря на то, что Дэвид изо всех сил уговаривал ее замолчать. Он чувствовал, что его лицо горит. Ее голос заглушал голос Джанет, и она не умолкала до тех пор, пока Джанет не вернулась в комнату, улыбаясь, с влажными и покрасневшими глазами.

 — Прошу прощения, — сказала она и вытерла нос указательным пальцем.

 — Всё в порядке, — сказал ей Дэвид.

 — Нет, всё совсем не в порядке, — сказала Джанет. — Я не хочу и дальше всех так беспокоить.
— Да, мы очень побеспокоены, — сказала Лиззи.
— Ты даже не знаешь, что значит «побеспокоены», — сказал Дэвид.
— Нет, знаю.
 
Он открыл рот, чтобы спросить у неё значение, и осёкся. Она ведь и правда могла его знать; она знала много слов, которых от неё никто не ждал. 

 — Этим летом тебе придется ехать в Спокан одной, потому что я не поеду.

 — Поедешь, — она перевела взгляд на маму и спросила. — Он ведь поедет, да? 

 — Думаю, да, — сказала мама. — Надеюсь, вы оба поедете. Вообще-то я почти уверена.

 — Если Дэвид не поедет, то и мне не обязательно, — сказала Лиззи.

 — Я думала, вам нравится навещать отца, — сказала мама.

 Последовала напряженная пауза.

 — Ну, да, — ответил Дэвид.

 — Нет, — сказала Лиззи. — Никогда нам не нравилось.

 — Заткнись, Лиззи, — сказал он. — Ты не понимаешь, о чем говоришь. Она не понимает, о чем говорит. 
 
— Ладно, ребята, вам надо к отцу, — сказала мама. — Он очень расстроится, если вы не приедете.

 — Если не поедешь сама, — сказал Дэвид Лиззи, — он приедет и заберёт тебя.

 Ее глаза расширились, а нижняя губа непроизвольно поджалась, как закрывающийся цветок. Она посмотрела в свою тарелку. 
 
— Я не буду есть суккоташ[2] — сказала она.

 Суккоташ - блюдо американской кухни, овощное рагу, основные ингредиенты - кукуруза и фасоль. 
 
— Ты не обязана его есть, — сказала мама. — Неужели так ужасно съездить к отцу?
 — Нет, — ответил Дэвид.
 — Лиззи?

 Лиззи покачала головой. 
 
— Ненавижу суккоташ, — сказала она. — Почему мы всё время должны его есть?

 — Его не было со Дня святого Валентина, — сказала мама. — Послушай, вам просто нужно поехать к отцу. Это не я придумала, это решение суда.

 — Мы знаем, — ответил Дэвид.

 — Мы знаем, — тихо добавила Лиззи.

 — Ну вот, — сказала мама и больше ничего не добавила. 
 
Через некоторое время она спросила Джанет: 
 
— У тебя там все в порядке?

 Глаза Джанет высохли и заблестели. 
 
— Ну конечно, — сказала она. — Просто немного не по себе.

 После ужина, когда убрали посуду, Дэвид сидел у себя в комнате и трудился над картой Калифорнии. Он услышал, как Джанет вошла в свою комнату. Через несколько минут мама поднялась наверх и постучала в дверь Джанет — осторожно, но решительно, как будто прорезая скорлупу яйца всмятку. Дэвид услышал голос Джанет, а потом более чёткое мамино: «Можно к тебе на минутку?» Дверь открылась и закрылась. 
 
Голос мамы, как и голос Джанет, превратился в бессловесный звук, мамин — гобой. Голос Джанет — кларнет. Они продолжали говорить, Дэвид пытался расслышать через стену, но слов было не разобрать. Он прислушивался к их голосам и приклеивал лисий хвост и ватные шарики туда, где штат был плодороднее.
 
Папа увлекся стрельбой, когда потерял работу. Дэвид помнил, как однажды он взял его с собой на стрельбище, где стрелял по мишеням, приколотым к соломенным тюкам. Красное кольцо внутри синего, а в центре — черный круг размером с сердце. Дэвиду было всего пять или шесть лет, и папа не разрешил ему стрелять. Он помнил руки папы на дробовике — длинные коричневые пальцы, которые, казалось, были вырезаны из дерева более светлой и тонкой текстуры, чем само ружье. 
 
Хотя Дэвид видел папу каждое лето, самое ясное воспоминание относилось к шести годам или немного старше. Папа стоял, широко расставив ноги, и целился из длинного ружья, его профиль был сосредоточенным. Солнечный свет выхватывал каждый рыжеватый волосок на его голове, а белый ореол очерчивал его крючковатый нос и тяжёлый квадратный подбородок. Дэвид никогда прежде не видел его таким неподвижным. Долгое мгновение он мог смотреть на лицо отца так же пристально, как изучал собственное тело. В папиной брови, темно-рыжей, куда темней его волос, цвета шерсти ирландского сеттера, была единственная белая волосинка, которую Дэвид никогда раньше не замечал. Головокружение поднялось от живота к голове — то же покалывающее чувство невесомости, что и на вершине колеса обозрения. Он любил папу. Раздался резкий, чистый звук выстрела. Когда папа закончил, он отдал Дэвиду мишень на память. В маленьком черном центре мишени было пять рваных отверстий. Она до сих пор висела на стене у кровати Дэвида, и пять пятен белой штукатурки мерцали сквозь чёрное, как звёзды.

 В ту ночь Джанет снова пошла плавать, как он и предполагал. Он дождался, пока мама и Лиззи лягут спать, и стал наблюдать за ней. Он был начеку и не спал.

 На этот раз Джанет надела купальный костюм, который в темноте казался серым, и накинула на плечи полотенце, как спортсменка в раздевалке. Когда она нырнула, по поверхности воды пошли круги. Дэвид видел ее очертания, бело-голубые, пока она плыла под водой. Не успела она вынырнуть, как он уже спустился вниз. Когда он проходил через кухню, у него засосало под ложечкой в предвкушении. Индикаторы на плите светились голубым, как на экране телевизора, и на мгновение он сам показался себе фотографией, проходящей сквозь изображение своей кухни. Он вышел на улицу, вдыхая запах влажной травы и потревоженной воды и слушая дыхание Джанет.
 
Он постоял немного у бассейна, ожидая, что она его заметит, но она, опустив голову, монотонно отмеряла круги. Наконец Дэвид стянул джинсы и, оставшись в одних шортах и футболке, осторожно шагнул в воду с неглубокой стороны бассейна. Он рассчитывал, что Джанет пригласит его присоединиться; он даже надел чистое белье. 
 
Вода была теплой, теплее воздуха. Она доходила Дэвиду до бедер и казалась тягучей и тяжелой. Он погрузился по плечи, оставив голову над поверхностью воды, потому что ему казалось, что с мокрыми волосами он выглядит глупо. Джанет продолжала плыть, по-прежнему не замечая его. Он сидел на корточках на дне, вода плескалась у его шеи, и он не знал, как приблизиться, чтобы не напугать ее. Отблеск уличного фонаря мерцал на неспокойной воде, и Дэвид ощутил ритм, в котором плыла Джанет. Вода словно оживала вместе с ней. Он медленно продвигался ближе, надеясь, что она его заметит. Когда она проплывала мимо, он чувствовал движение воды от ее ног. Бурление, которое они поднимали, окружало его ноги крошечными пузырьками, которые шевелились на коже, словно головастики. Его член затвердел, проявляя свою дурацкую независимость, и, хотя Дэвид мысленно приказывал ему опасть, тот отказывался повиноваться. Он придвинулся чуть ближе к Джанет, и, когда она оттолкнулась от бортика с неглубокой стороны, ее рука скользнула по его животу. Она вынырнула, хватая ртом воздух. 
 
— Все в порядке, — громко прошептал Дэвид. — Это всего лишь я.
 
Джанет на мгновение растерялась. Он видел темный овал ее открытого рта. 
 
— Это всего лишь я, — снова тихо произнес он. — Все в порядке, это всего лишь я.

 — Черт, ты меня напугал, — выдохнула она. — Я просто подумала… Боже, даже не знаю, что я подумала. Казалось, все мои худшие опасения сбылись.

 — Прости. Я не хотел тебя напугать. — Он чувствовал себя нелепо, его голова моталась из стороны в сторону, как говорящий надувной мяч.

 — Всё в порядке. Я рада, что ты не акула.

 — Я не мог уснуть, — сказал он. — Поэтому решил пойти поплавать с тобой.

 — Ну хорошо. 
 
Она поплыла на боку; вода струилась по её рукам и ногам, а кожа живота слегка просвечивала сквозь ткань бикини. Дэвид не знал, что делать. Он боялся, что его напряженный член выскользнет из трусов и высунется на поверхность. С грустью подумав о своих волосах, он сделал вдох, нырнул и поплыл к дальнему краю бассейна.

 Дно бассейна было усеяно волнистыми тенями, зернистой сине-чёрной мглой. Плыть сквозь неё все равно что летать во сне. Доплыв до противоположного края, он вынырнул, сделал вдох и снова ушел под воду.
 
Джанет плыла ему навстречу, тоже под водой, ее черные волосы колыхались вокруг бледно-голубого лица. От нее отделялись пузырьки и лениво всплывали на поверхность. Дэвид поплыл прямо на нее, и она нырнула, проскользнув под ним, — движение было плавным и обтекаемым, как у дельфина. Он всем телом почувствовал движение воды от её тела, пока она проплывала внизу. Они вынырнули на противоположных сторонах бассейна, затем нырнули и снова встретились под водой: Дэвид коснулся дна, а Джанет прошла над ним. Уходя под воду, он выдохнул носом и ртом, чтобы пощекотать её. 
В голове было легко и приятно, а когда он зажмурился, под веками вспыхнул зеленый свет. Он двигался осторожно, боясь выскочить из трусов.
 
Когда он вынырнул, то увидел, что Джанет лежит на спине, а ее волосы расходятся по воде вокруг неё. Он тоже лёг на спину рядом с ней и обнаружил, что под водой уши улавливают тихий шелест её рук — она тихонько подгребала ладонями, чтобы держаться на плаву.
 
Он смотрел на ночное небо, слушая лишь равномерное журчание воды. Звезды сияли ослепительно ярко, и ему вдруг пришло в голову, что на самом деле они зависли в невесомости. Ему казалось, что он видит полосу Млечного Пути — парящий призрачный пояс, а слабый плеск воды — это одновременно и звук космоса. Ему казалось, что он может взмыть в безвоздушное пространство так же, как погружается в воду, медленно и плавно. 
 
На мгновение ему стало ясно, что абсолютно всё: каждый человек и каждое животное на Земле, и каждое инопланетное существо на миллионах видимых планет, — все движутся в такт размеренному плеску одной и той же воды. Он был связан с ними. Казалось, он приподнялся над собственным телом, и вдруг перед его глазами вспыхнули звезды — совсем не похожие на мерцающие точки, к которым он привык, а пылающие, дышащие, неуловимые, живые. В панике он выдохнул и пошёл ко дну. Вода сомкнулась над его лицом, и он позволил себе погрузиться в сгущающуюся синеву. Он наблюдал за пузырьками выдыхаемого им кислорода и видел звёзды, рассыпанные по поверхности воды.

 Когда он снова поднял голову, Джанет уже вылезала из бассейна. Она села на бортик, свесив ноги, и сказала: 
 
— Как думаешь, не пора ли возвращаться в дом?

 Дэвид кивнул и поплыл к бортику. Он гадал, ощутила ли она то же плавное вознесение. Может быть, это обычное явление, настолько заурядное, что никто о нем и не упоминает. Он хотел спросить ее, но не мог облечь свои мысли в слова. Он понятия не имел, как это назвать. Он подплыл к ней и уперся локтями в бортик возле её ног. Капли воды тускло поблескивали на её животе и плечах.
 
— Это было здорово, — сказала она. — Приятно, когда кто-то есть рядом.

 Дэвид подумал, что она, возможно, почувствовала это безымянное нечто и намекала на это.
 
— Да, — ответил он. — Это было действительно, э-э, здорово.

 — У меня тут есть полотенце, — сказала она. — Выходи, я дам его тебе первому.

 — Нет, спасибо, — сказал он, не желая возвращаться на сушу в своем маленьком странном теле. — Я, пожалуй, еще немного посижу здесь. 
 
Джанет посмотрела на небо, лениво болтая ногами в воде и создавая водоворот, который Дэвид ощущал на своих бедрах. 
 
— Какая красивая ночь, — сказала она.

 — Да, — сказал он, а потом повторил: — Да, — уже с большей уверенностью.
 
— С тобой все будет в порядке, если ты останешься здесь один? — спросила она его. — Мама будет ужасно расстроена, если завтра утром придет сюда и увидит, что ты плаваешь лицом вниз.

 — Со мной всё будет в порядке, — сказал он.

 — Может, я все-таки останусь и присмотрю за тобой, — сказала она.

 — Нет. Иди в дом. Я в порядке. Я вылезу через минуту. 
 
Он хотел, чтобы она ушла. Он боялся, что упустит момент, сказав какую-нибудь глупость. 
 
— Правда, — добавил он.

 — Ну ладно. Постучи в мою дверь, когда поднимешься, хорошо?

 — Угу.

 Она наклонилась, погладила его по щеке и встала, стряхивая воду с ног. Она взяла полотенце, которое, как знал Дэвид, было желтым, хотя выглядело белым. Она вытерлась, и Дэвиду показалось, что он чувствует ворс на своей коже. 
 
— Спокойной ночи, — прошептала она.

 — Джанет? — спросил он.

 — Что?

 — Не знаю.

 — Ну же, — сказала она.

 — Я забыл, что хотел сказать.

 — Что ж, скажешь мне за завтраком, если вспомнишь. Спокойной ночи. 
 
— Спокойной ночи.

 — Оставлю тебе полотенце.

 — Хорошо.

 Пока она шла по траве к дому, в животе у Дэвида снова возникло тоскливо-сладкое томление — ощущение радостного   волнения.  Как только она благополучно скрылась внутри, он снова лег на спину и стал медленно кружиться, зачерпывая воду сложенными лодочкой ладонями, словно вслепую пытаясь нащупать ее неуловимую форму. Звезды, как всегда, были прекрасны, холодны и далеки. Он снова попытался «растаять», раствориться в воде, но остался там же, внутри собственного тела. Он гадал, не сыграла ли Джанет решающую роль, не придало ли ее присутствие в воде то электрическое напряжение, которого недоставало ему самому.

 Выйдя из воды, он взял полотенце с шезлонга, на который его повесила Джанет, и принюхался, пытаясь уловить ее запах. Но чувствовал только хлорку и запах выстиранной махровой ткани. Он тщательно вытерся, словно наносил на себя краску с помощью полотенца. Затем подобрал свои скомканные джинсы и прошел обратно через кухню, мимо голубых конфорок плиты.

 Подойдя к двери Джанет, он на мгновение замер и потом постучал костяшками пальцев. 
 
— Хорошо. Спокойной ночи, — прошептала она из-за двери. 
 
Он надеялся, что она откроет.

 — Спокойной ночи, — прошептал он и, на случай если она не услышала, повторил чуть громче: — Спокойной ночи. 
 
Потом ему стало неловко, что он сказал это дважды.