Золотые штаты

 
 
От этой мысли его бросило в дрожь. Всегда оставаться собой, что бы ты ни делал? Всегда быть маленьким и неуверенным во всем?

 — Хорошо. Это вся моя мудрость, и я с радостью делюсь ею с тобой.

 — Ты уверена, что не хочешь пойти в кино? — спросил он.

 — М-м-м. 
 
Она вытянула руки над головой. Дэвид слышал, как хрустнули суставы в локтях. 
 
— Я подумываю о том, чтобы одеться.

 — Хочешь поплавать?

 — Нет. Я собираюсь принять ванну, понежиться в ней около часа, поколдовать над волосами, ну и, не знаю, что-нибудь выщипать и подровнять. Привести себя в порядок.

 — Что ж, я пойду вниз, — сказал он.

 — Хорошо.

 — Хочешь чего-нибудь? — спросил он. — Хочешь печенье?

 Она рассмеялась. Он становился нелепым. 
 
— Нет, спасибо, — сказала она.

 — Ладно. До встречи.

 — Пока.

 Он встал и подошел к двери, где на мгновение замер, пытаясь подобрать слова. Ему многое хотелось ей сказать, но предложение не складывалось. Он произнес: «Пока», закрыл дверь и спустился вниз.
 
На кухне он взял из хлебницы несколько печений «Орео». Съел одно и вернулся наверх к остальным. Джанет уже ушла в ванную. Он слышал, как в ванной льется вода, а также скрип и стук дверцы аптечки. Он едва не постучал в дверь, но тут же понял, что ведет себя как дурак. Несет кому-то печенье в ванную. Подожди, прежде чем залезать в ванну, съешь печенье. Он спустился обратно в гостиную. «Мы все те же, что и прежде», — сказала Джанет. В каком-то смысле часть его всегда будет стоять за дверью ванной и приносить печенье тому, кому нужно что угодно, только не печенье. Он устроился на полу перед телевизором и съел печенье сам.

 Время тянулось медленно. Джанет провела два часа в ванной, наводя красоту («Делаю себя кра-а-асивой», — сказала она, подняв руки над головой и покачивая бедрами, как в танце живота); потом они с мамой курили на кухне и готовили ужин. Дэвид слышал, как они смеются, сквозь звук телевизора. Он гадал, когда же позвонит Роб.

 Пие Роговски разрешили остаться на ужин после долгих уговоров, обращённых к родителям — двум загадочным личностям, которые редко выпускали ее из дома после половины пятого и в чьем доме, как представлял себе Дэвид, пахло так же, как от Пии. Ее нельзя было назвать неприятной, но в доме Старков она была как тень, маленькое вторжение. Когда родители сдались, она хлопнула в ладоши с розовыми ногтями и сказала: «О-о-о-о». Мама обговорила с ней меню, спрашивала, что ей нравится, а что нет, и хотя Пиа соглашалась со всем, Дэвид заметил, как за ужином она с грустью выковыривала зеленый перец из соуса для спагетти.

 За ужином Джанет была в хорошем настроении и не забывала задавать Пии вежливые вопросы. Когда Джанет спросила: «Где ты жила до того, как переехала сюда?», Пиа замешкалась, улыбнулась и ответила: «В Питтсбурге?» — как будто не была уверена, что это правильный ответ.

 — Я родилась в Лондоне, — сказала Лиззи, и никто не стал ей возражать.

 Когда они ели десерт, зазвонил телефон. Джанет вскочила со словом «Простите» и побежала наверх, чтобы ответить. Дэвид подумал, что если бы не Пиа, она бы взяла трубку на кухне, где ее могли подслушать. Пиа с идиотской улыбкой ела мороженое.

 — Пиа, у тебя все хорошо в школе? — спросила мама. 
 
По тому, как она наклонила голову, Дэвид понял, что ее внимание сосредоточено на том, что происходит наверху.

 — О да, — сказала Пиа, соглашаясь с этим, как и со всем остальным.

 — Пиа ненавидит эту школу, — сказала Лиззи. — Она считает, что все там придурки.
 
Лицо Пии помрачнело, и она улыбнулась, разрываясь между двумя вариантами. «На самом деле ее нельзя ненавидеть», — подумал Дэвид. Ему стало интересно, что говорит Джанет.

 — Пусть Пиа сама за себя отвечает, Лиззи, пожалуйста, — сказала мама.

 — Ну, она сказала, что ненавидит её, — ответила Лиззи. — Правда, Пиа?

 Пиа так широко улыбнулась, что Дэвиду показалось, будто ее лицо вот-вот треснет. 
 
— Иногда бывает, — сказала она.

 — Вчера здоровенная толстуха по имени Роксана Сексауэр толкнула Пию в кучу собачьего дерьма, — сказала Лиззи. — От неё воняло весь день.

 Пиа все улыбалась и улыбалась. Дэвиду показалось, что у нее над верхней губой выступили капельки пота.

  — Это ужасно, — сказала мама, думая о чём-то своём.

 — Я раздобуду собачьего дерьма и в понедельник вылью его на голову Роксане, — гордо заявила Лиззи.

 — Ты этого не сделаешь, — сказала мама. — И, пожалуйста, подбери другие слова.

 — Собачий дудл, — сказала Лиззи, и они с Пией расхохотались.

 — Кажется, я больше не могу есть, — сказал Дэвид. — Меня тошнит от Лиззи. 
 
Сказав это, он понял, что ему не нравится, что он так мямлит перед Пией.

 — Просто стисни зубы и будь храбрым, — сказала мама.

 Джанет спустилась вниз и снова села на свое место. Она кивнула в ответ на немой сигнал от мамы.

 — Что ты ему сказала? — спросила мама.

 — Все улажено, — сказала Джанет. 
 
Она весело улыбнулась Пии и спросила: 
 
— Ну что, Пиа, как тебе наша школа?

 — Ненавижу её, — вежливо сказала Пиа. 
 
Лиззи снова захихикала, а за ней и Пиа. Дэвид хотел было отнести мороженое в гостиную, чтобы доесть его там, но не хотел пропустить ни слова из того, что Джанет скажет о Робе.
 
До конца вечера она больше ничего о нем не сказала. Сразу после ужина Пию нужно было отвезти домой, и Старки, как обычно, вместе смотрели телевизор. Дэвиду не терпелось расспросить Джанет, но он сдерживался, боясь нарушить некие таинственные правила. Он ориентировался на маму, которая вела себя так, будто все в порядке. Она курила сигарету за сигаретой, сидя рядом с Джанет на диване. Вдруг он заметил, как она, не отрывая взгляда от телевизора, протянула руку и похлопала Джанет по колену. Джанет погладила мамину руку с выступающими синими венами.

 Настало время ложиться спать — сначала Лиззи, потом Дэвиду. Перед тем как подняться наверх, он потянулся к Джанет, словно хотел обнять ее, но остановился на полпути в нерешительности. Он застыл с протянутыми руками, и она завершила его жест, взяв за обе руки, притянув к себе и звонко чмокнув в лоб.

 — Спокойной ночи, красавчик, — сказала она.

 — Спокойной ночи. Спокойной ночи, мам.

 — Спокойной ночи. Увидимся утром.

 Он лежал в своей комнате с широко раскрытыми глазами, изо всех сил стараясь не заснуть. В доме были слышны только привычные звуки: мерный гул телевизора, который отдавался в стенах как стук сердца. Мамин голос, голос Джанет, тихий звон разбитого стакана. Смех. Сигнал машины, лай собаки. Сон одолел его против воли, медленно проникнув в сознание. Сделав последнее усилие, чтобы задержаться в этом мире ещё на мгновение, он задался вопросом о далёком, приглушённом хлопке, понял, что это всего лишь выхлопная труба грузовика, и погрузился в сон.

 Он проснулся с ощущением: что-то не так. Что-то. Он на мгновение замер, разрываясь между ускользающим сном и пробуждением. Дверь открылась и закрылась. Это ему не приснилось, это его разбудило. Он встал и машинально подошел к окну. На заднем дворе никого не было. Он стоял неподвижно, затаив дыхание и вглядываясь в темноту. Ничего. Но его не покидало то же странное ощущение — словно ко лбу прилип мотылек.
 
Он спустился по лестнице в еще более глубокую темноту лестничного пролета, прошел через прихожую, освещенную уличным фонарем, свет которого проникал через три маленьких окошка во входной двери. Они отбрасывали на ковер три бледные тени. Тишина в гостиной давила, как в кают-компании затонувшего корабля. Дэвид направился на кухню.

 Голубые газовые конфорки излучали сияние. Блендер и подставка с деревянными ложками отбрасывали на кафельную стену едва заметные серые тени, окруженные голубыми бликами. Дэвид остановился у окна над раковиной, чтобы посмотреть на бассейн. Ночное небо было пятнистым, бесцветным, низкие облака отражали огни города, напоминая расплывчатый зеленовато-серо-желтый синяк. Позади него тикал холодильник.

 Он увидел на обеденном столе белый конверт и сразу понял, что это что-то важное. Он осторожно подошел. На конверте не было адреса, но он стоял, прислоненный к солонке и перечнице, которые стали видны, когда он взял конверт в руки. Король — для перца, и королева — для соли, с двумя отверстиями в голове против одного у короля.


 Конверт не был пуст. Дэвид подошел к плите и включил свет под медным колпаком с зубцами. Внутри конверта лежал один-единственный листок бумаги. На нем было написано:

 Всем доброе утро,

 Это просто позорище какое-то, опять взялась за старое. Я совершаю постыдный поступок — сбегаю под покровом ночи и возвращаюсь в Сан-Франциско с Робом.  Прямо как в кино — не хватает только лестницы из простыней. Надеюсь, вы все меня простите. По правде говоря, я так нервничаю, что просто не могла признаться вам в своем решении. Я знала, что вы все во мне разочаруетесь. Наверное, я перестаралась, убеждая всех, что остаться с Робом — это верная смерть, — похоже, я пыталась убедить в этом саму себя. На самом деле он меня очень любит, и я, кажется, тоже его люблю. Просто я струсила, и мне пришлось придумать причину, по которой я не хочу выходить замуж — более убедительную, чем банальный страх. Думаю, сейчас я поступаю правильно, правда. Я позвоню вам завтра из города. А пока предлагаю вам свою трусливую любовь и благодарность за то, что вы меня приютили и терпите меня.

 С любовью,

 Джанет

 Дэвид положил письмо на стол и бросился в комнату Джанет. Там было пусто, кровать аккуратно застелена, чемодан исчез. Он спустился вниз и перечитал письмо. Уехала. Она уехала с Робом. Он перечитал письмо в третий раз. Может, она и правда любила Роба и просто струсила. Он попытался переключиться на альтернативную версию правды, согласно которой Джанет никогда особо не стремилась стать врачом, а по-настоящему ее интересовал только Роб. Это казалось бессмысленным и неправильным. Он сел за кухонный стол с письмом и задумался. Неделю назад она сказала ему: «Невеста упорхнула». Теперь он представлял ее в белом медицинском халате, летящей все выше и выше, пока она не исчезает из виду. Если бы он лучше о ней заботился, если бы не врал... Он попытался вспомнить момент, когда Джанет приняла решение уехать. Что он такого сказал, что заставило ее это сделать?
 
Он встал и вышел через парадную дверь, словно ожидая, что она все еще где-то здесь, садится в машину Роба, и её можно остановить. Улица была пуста и залита желтым светом уличных фонарей. Небо было того же синевато-багрового оттенка. Она уехала.

 Он сел на крыльцо, не заботясь о том, что кто-нибудь проедет мимо и увидит его в пижаме. Он согнулся и обхватил голову руками, глядя на бетонную ступеньку в тени, где из извилистой трещины торчал кривой сорняк, похожий на бродячую собаку. Она уехала, не попрощавшись нормально, не беспокоясь о том, что будет с остальными. Они с Робом мчались по шоссе на его аккуратной маленькой машине, не думая ни о чем, кроме своего личного будущего. Дэвид поднял голову. Машину Роба занесло на повороте где-то в пустыне. Она вылетела за край обрыва и вспыхнула, растворяясь во тьме. Джанет выбросило на камни. Она выживет, но больше никогда не сможет ходить и вернется домой в инвалидном кресле. Машина Роба продолжала пылать, летя по спирали вниз, в бездонный каньон. В горах выли койоты.  На другой стороне улицы вдоль забора металась серая кошка, держась в тени. Всех жителей домов на этой улице задушила ночь, и теперь они лежали, запутавшись в простынях, немые, как мебель. Тьма сгущалась вокруг уличных фонарей и стелилась по земле. Дэвид сделал вдох, и ему показалось, что он вдыхает холодный пепел. Тьма окутала его собственный дом, толстым слоем покрыв ковры, столы и лестницу. Тьма пробралась под дверь комнаты Лиззи, окутала ее, пока она спала своим яростным сном, и нашла маму одну в ее комнате в конце коридора. Тьма окутала ее, заполнила рот и нос, просочилась в горло, в живот, в кровь и в сердце. Она отпустила папу и Джанет. Она заслуживала смерти.
 
Дэвид в панике вскочил. Его трясло. Он отказался от своих мыслей, надеясь, что проклятие можно снять. Он прикусил руку. Он никогда не мог сделать ничего стоящего — лишь думал о том, что сбывалось криво. Мимо промчался черный спортивный автомобиль, возникнув из рева собственного мотора.  Идея пришла пришла к нему вместе с воздушной волной от проехавшей машины.
 
11

 Они с Билли могут поехать в Сан-Франциско и привезти Джанет обратно. Билли это как раз по душе. Они могут вместе отправиться на север автостопом, по пути пережить множество приключений, а потом они постучат в дверь Джанет, и Дэвид скажет: «Джанет, я знаю, что на самом деле ты не любишь Роба. Я приехал, чтобы забрать тебя домой». Он мог бы даже похитить ее, но по-доброму. В его воображении это превращалось в фильм. Актёры, игравшие Билли и Дэвида, поссорились, как это обычно случается у друзей, но когда их заклятый враг снова возник на горизонте, они тут же объединились, забыв о разногласиях. Они непринуждённо болтали и шутили. Это позволяло им быть и друзьями, и соперниками одновременно. Оба были влюблены в актрису, игравшую Джанет. В какой-то момент история стала слишком запутанной. Дэвид решил, что просто продолжит действовать, а там будь что будет. Он убеждал себя, что не стоит загадывать слишком далеко вперед. В любом случае все всегда идет не по плану.
 
Он поднялся в свою комнату и оделся. Часы на прикроватной тумбочке показывали 3:25. Он не мог решить, идти сейчас или подождать, пока рассветет. Подумал, что лучше подождать. Он сел на кровать и, сам того не заметив, улегся и закусил уголок наволочки. Он тут же вскочил. Подошел к комоду и открыл верхний ящик, сам не зная, что надеется там найти. В ящике лежали носки, шорты и зеленая жестяная коробка с надписью «заначка».

 Он отнес коробку на кровать, сел и высыпал деньги на простыню. Там было пятнадцать купюр по доллару и еще доллар семьдесят семь центов мелочью. Он решил, что этого должно хватить.

 Он представил, как он сам или его актерская версия подходит к дому Билли, бросает камешек в окно и говорит: 
 
— Тссс, старина, прости, что врываюсь без предупреждения, но у меня проблемы. Думаю, мне нужна твоя помощь. 
 
Актер, играющий Билли, раздраженно прислоняется к оконному стеклу, потому что он скептик и не верит в существование заговора, и его вечно приходится выручать из ловушек, которые он упорно отказывается замечать. 
— Что за проблемы? — спросит он. 
— Ну, Никсон вернулся, — небрежно ответит Дэвид. — Похоже, в прошлый раз мы его не прикончили.
В первый раз он попробовал сказать: «Роб вернулся», но имя Роб звучало слишком обыденно и незначительно.
— Куда? — спросит Билли с неподдельным интересом. 
— В Сан-Франциско, — ответит Дэвид. — Выезжаем немедленно. 
— Я сейчас спущусь, — говорит Билли. — У тебя есть...

 Пистолет. Дэвид вдруг понял, что ему нужно взять с собой, чтобы придать поездке должный вес. Так Билли, настоящий Билли, поймет, насколько он серьезен. Он представил, как стоит на лужайке перед домом Билли, уперев руку в бедро, и держит пистолет. От одной мысли об этом ноги задрожали в предвкушении.

 Он встал и, осторожно переставляя ноги, направился по коридору в мамину комнату. В темноте он слышал ее дыхание и чувствовал ее сонный запах. Он взял себя в руки, подавив приступ страха. Медленно, на цыпочках, он вошел в комнату и подошел к прикроватной тумбочке. Выдвинул ящик. Тот скрипнул, и мама что-то пробормотала во сне. Дэвид замер, глядя на нее, но она успокоилась, и дыхание выровнялось. Двигаясь медленно, дюйм за дюймом, затаив дыхание, он сунул руку в ящик и нащупал пистолет. Когда он вытаскивал его, тот тихо заскрежетал по дереву. Пистолет оказался намного тяжелее, чем он ожидал. Прижав его к бедру, подальше от смутного очертания мамы под одеялом, он выскользнул из комнаты. И с ужасом понял, что у него получилось.

 Дэвид взял в ванной полотенце и обернул им пистолет. Затем он пошел в свою комнату и достал из шкафа рюкзак — гладкую синюю нейлоновую сумку с мягкими черными лямками. Когда он засунул в рюкзак пистолет в полотенце, тот стал похож на тяжелую подушку. Прижав его к себе, Дэвид совсем не почувствовал пистолета. Повесив рюкзак на плечо, он спустился на кухню, позвякивая монетами в кармане. Он съел банан и выпил молока из пакета. Он вышел из кухни, потом вернулся и взял со стола записку от Джанет. Он выбрал ручку из набора ручек и карандашей, торчавших из квадратной подставки с цветами рядом с телефоном, и написал в конце письма: «Поехал за ней. XXXXX, Дэвид». Он пожалел, что поставил столько крестиков, но, поскольку писал чернилами, стереть их было нельзя. Он засунул письмо обратно в конверт, прислонил его к солонке и перечнице и вышел в освещённую фонарями ночь.

 По дороге к дому Билли рюкзак ударялся о его бедро. Он боялся, что пистолет выстрелит и попадёт ему в ногу, и шел, держа рюкзак на вытянутой руке, как можно дальше от себя. Вдруг он услышал шорох в тени рядом с домом, похожим на его собственный. Ему показалось, что он разглядел там какую-то фигуру, кого-то маленького, кто наблюдал за ним невидимым оком. Он наугад махнул свободной рукой. Существо исчезло. Он шёл дальше, счастливый.

 Дом Билли стоял в тени лимонной рощи, укрытый от света. Среди безмолвных восковых черных листьев блестели лимоны. Засыпанный листьями двор был усеян лимонами: недавно упавшие лежали на земле и казались серыми, а подгнившие — черными. Он обошел дом и направился к комнате Билли. Стены дома были обшиты чем-то вроде дранки, шершавой и коричневой, с черной смоляной окантовкой.

 Дэвид стоял под темным окном Билли. Конек крыши врезался в небо. Какое-то время он просто стоял, не в силах пошевелиться. Внезапно все это показалось ему плохой идеей. Когда Билли подойдёт к окну, Дэвиду придётся сказать что-то интересное и сделать это быстро. Он всё обдумал и в итоге остановился на такой фразе: «Пора перестать играть в игры и стать серьёзным».  А потом покажет пистолет. Он надеялся, что Билли, спустившись, не отнимет у него пистолет и не пристрелит его.
 
Он огляделся в поисках камешка, чтобы бросить в окно. Камешка не нашлось. Тогда он швырнул гнилой лимон, который с разочаровывающим звуком ударился в стекло и оставил на нем разводы, как жук на лобовом стекле. Билли не подошел к окну.

 Дэвид бросил еще один лимон, более крепкий. Тот отскочил от окна с гораздо более слышимым звуком, но Билли так и не проснулся. Где-то рядом затрещал сверчок; казалось, что его стрекот доносился отовсюду сразу. Дэвид бросил еще один лимон, потом еще. После последнего стекло задрожало, и он стал ждать. Никто не подошел к окну. Он видел край занавески Билли — хлипкий сине-зеленый материал, похожий на плетеный пластик. Он знал комнату Билли почти так же хорошо, как свою собственную: стены, обшитые деревянными панелями, с вырезанными из журнала Soldier of Fortune картинками, обшарпанная мебель, старая черно-белая фотография отца Билли в военной форме — на комоде в золотой рамке. Отец Билли был немного похож на Рэя. Дэвид провел в этой комнате тысячу часов, а может, и две тысячи. Под кроватью валялся подсохший яблочный огрызок, который он сам бросил туда неделю назад. Словно его выгнали из собственного дома.
 
Он пошарил по земле и нашел камень. Тот был слишком большим, размером почти с теннисный мяч, но во дворе была только трава и опавшие листья — ни крупицы гравия. Камень был холодным и шершавым. Он бросил его в окно снизу, стараясь сделать это как можно мягче.

 Камень пролетел сквозь стекло с тихим звоном, словно по хрусталю постучали ногтем. В глянцево-черном стекле осталась неровная черная дыра. Дэвид не мог в это поверить. Он ведь бросал так аккуратно.
 
Зажегся свет, и отверстие исчезло. Прямоугольник света упал к ногам Дэвида. Больше ничего не происходило, лицо Билли не появлялось. С минуту Дэвид стоял в оцепенении, не зная, что делать. Он смотрел на окно, и через некоторое время в нем появилось лицо матери Билли.
 
Дэвиду и в голову не приходило, что Билли похож на свою мать. Остроносая, с маленьким подбородком, она была родом из Техаса. Она просверлила его своими маленькими глазками и открыла окно. Дэвид выскочил со двора и успел пробежать половину улицы, прежде чем она закричала. Он пересёк невидимую границу и вернулся в привычный район, пробежал ещё квартал и спрятался за припаркованной машиной, где просидел несколько минут в надежде, что Билли пробежит мимо, один, и он успеет произнести хоть одно слово, прежде чем Билли раскроит ему голову. Он расстегнул рюкзак и достал из полотенца пистолет, чтобы сразу показать его Билли. Он снова поразился тому, какой он тяжелый и как удобно лежит в руке.

 Через минуту по улице проехала полицейская машина, направляясь к дому Билли. Дэвид замер, спрятавшись под машиной, которая, как он заметил, оказалась «Додж-Дартом». Он видел свое отражение в бампере. Ему стало грустно от мысли, что все происходит совсем не так, как ты себе представляешь. Полицейская машина свернула за угол, и он бросился через дорогу, сжимая в одной руке рюкзак, а в другой — пистолет. Он пробежал шесть кварталов, прежде чем позволил себе оглянуться. Ничего.

 Теперь ему либо придется ехать в Сан-Франциско одному либо вернуться домой и тайком пробраться в постель. Он сунул пистолет в рюкзак. Идея возвращения домой была настолько заманчивой, что он прошел два квартала в этом направлении, прежде чем вспомнил, что можно поступить иначе. Если он пойдет домой, то через несколько часов проснется в своей постели, вернувшись к прежней жизни, где самой большой проблемой будет разбитое стекло. Наступит понедельник, пройдёт неделя; Джанет останется в Сан-Франциско с Робом, а Дэвид с Лиззи поедут в Спокан. Маму опустят в землю, сложив руки на груди, с перманентом на волосах. Отец поднимет Лиззи высоко в воздух и ущипнёт. Никсона переизберут. Дэвид развернулся и направился прочь из этого района.

 Он подумал, что стоило взять с собой карту, но единственная, которая у него была, — это карта Вселенной. Он решил часть пути проехать автобусом, а в автобусе набраться смелости и поймать попутку. Он не знал, как далеко его увезёт 1870-й; по первому билету он доедет как можно ближе к цели, а если останутся деньги, купит еще один билет. Первым делом нужно было найти автобусную станцию.

 Он знал, что это находится по другую сторону автострады, и и что перебежать напрямик будет гораздо короче, чем делать крюк до подземного перехода. Автостраду было слышно издалека, её рёв был непрерывным и пронзительным, как шум реки. Чтобы выйти к ней, Дэвиду пришлось проскользнуть между двумя домами и перейти через неровный бетонный желоб на насыпь. Огни шоссе разливали по небу жидкий мерцающий свет, и, пока Дэвид карабкался вверх по склону, опираясь свободной рукой о землю, он чувствовал резкий запах раздавленного ледяника. Он подумал о черных вдовах.
 
На вершине холма он втиснулся в живую изгородь из олеандра, окутанную пылью и слабым сладковатым запахом листьев. По ту сторону автострады простиралось арктическое сияние — бесплотный парящий ландшафт, который имел не больше отношения к улицам внизу, как авианосец к полуночному океану. Он притаился в кустах, ожидая разрыва в потоке машин. Фары приближались то с одной стороны, то с другой. Они светили желтым в белом свете мощных натриевых ламп. Огни появлялись вдали, разгорались все ярче, не увеличивались в размерах, а когда начинали расти, переставали набирать яркость. Ярдах[5] в пятидесяти поодаль была точка, где они замирали 
0, 91 м
беззвучно, словно остановившись в воздухе, а затем срывались с 
места, оглушая ревом. Черные шины и блестящие корпуса проносились мимо, поднимая колючий ветер, который трепал обрывки мусора на обочине. После каждой проехавшей мимо машины в воздухе раздавался тихий свист, похожий на звук натянутой струны.

 Дэвид перестал ждать, когда обе стороны окажутся свободными, и решил дождаться просвета в движении на полосах, ведущих на запад. После затяжной череды интенсивного движения новые фары не появились, и он, подхватив рюкзак, побежал. Он пересек твердую землю обочины и ступил на асфальт как раз в тот момент, когда показалась еще одна пара огней. 
 
Оказавшись наполовину на ближайшей полосе, он замер в нерешительности, думая, не повернуть ли назад.  Фары, хоть и были далеко, светили на самой дальней полосе, и он бежал прямо им навстречу, словно наперегонки с поездом у переезда. Он решил бежать дальше. Он рванул через первую полосу, затем через вторую. Оставалось еще три.  Показалась ещё пара огней — на той полосе, которую он только что перебежал. Ему было трудно оценить расстояние до первых фар; они казались неестественно яркими. Он продолжал бежать. Полосы оказались шире, чем он думал, а шаги ощущались короткими и слегка тяжеловесными, словно приближающиеся огни обладали собственным медленным тягучим притяжением. Он бежал. Добравшись до разделительной полосы, он увидел, что машина ближе к нему, чем он себе представлял. Ее будто катапультировало — так быстро она приблизилась с казалось бы безопасного расстояния. Он чувствовал спиной воздушную волну от неё, продолжая бежать.
 
Разделительная линия представляла собой широкую полосу, заросшую сорняками. Их постоянно трепал пахнущий гудроном ветер. На той стороне дороги движение было плотным. Дэвиду негде было укрыться, и он надеялся, что ни одна машина, вырастающая из света фар, не окажется полицейской. Он гадал, не смотрят ли на него из окон. За черными стеклами разглядеть лица было невозможно.
 
Он медленно побрел навстречу потоку машин, просто чтобы чем-то себя занять. Он увидел приближающийся грузовик, мигающий оранжевыми огнями, и отступил на несколько шагов, чтобы не быть помехой. Грузовик подъезжал к нему, его рев становился все громче. Когда Дэвид попал в свет фар, водитель нажал на клаксон, и оглушительный звук чуть не сбил его с ног. Грузовик с ревом пронесся мимо, огромный, как товарный поезд; на серебристых бортах красовались огромные, чтобы можно было прочесть, буквы — красные «А» и «Р» — каждая больше самого Дэвида. 
Когда грузовик проехал, наступила полсекундная тишина, а затем возникший вакуум словно подхватил его и потащил вперед. Он споткнулся и оказался на самом краю асфальта. Дэвид замахал руками, пытаясь удержать равновесие, чтобы его не вынесло на проезжую часть.
И тут Дэвид на что-то наступил в зарослях. По спине пробежал холодок — древний сигнал тревоги. Здесь что-то мертвое. Он посмотрел вниз и увидел вывернутую заднюю лапу собаки, маленькой черной собачки с лисьими ушами и мордочкой. Собака лежала, свернувшись калачиком, ее передняя часть была вывернута под немыслимым углом, язык вывалился. Дэвид отшатнулся. Он ещё раз бросил взгляд на шоссе, убедился, что оно пусто, и сорвался с места.
Машина неслась на него, и он не успел ее заметить. Он почувствовал, как свет фар обжег лицо жаром, и, когда обернулся, они были прямо перед ним, огромные. Волосы на затылке встали дыбом. Он чувствовал каждый волосок. Он стоял, просто стоял, глядя на машину с выражением полного недоумения на лице, пока она с визгом объезжала его, потоком воздуха отбрасывая волосы с его лица. Гудок прозвучал мгновением позже — затихающий рёв. В следующее мгновение машина оказалась в ста ярдах позади, видны были только ромбовидные красные фонари.
На него неслись другие машины, и Дэвид одно мгновение порадовался, что не пострадал и может бежать дальше. Следующую машину сопровождал звук клаксона, который становился все громче и громче. Дэвид бежал. Добравшись до дальней обочины, он бросился в кусты, нырнув во мрак у их корней. Кусты были прохладными, пыльными и пахучими, и он лежал в них, тяжело дыша. Какое-то время он оставался в убежище, наблюдая за машинами, проносящимися по шоссе. Назад дороги не было. Собравшись с духом, он прополз через кусты и побежал рысцой под острым углом вниз по насыпи на другой стороне.
 
Другая сторона шоссе была незнакомой территорией. Он миновал квартал обшарпанных домиков-бунгало с клочковатыми лужайками и облупившейся краской. Из одного окна доносилась музыка: низкие звуки духовых и женский вокал, хотя все окна были темными. Дэвид поспешил дальше.
 
12
 
 Дома в конце концов сменились улицей, которую он знал, — длинной линией с «Макдоналдсом», «Тако Белл» и «Винчеллс Донатс», которые были ему как старые друзья. Его уже привозили сюда, и он заходил в «Винчеллс». Сейчас все было закрыто. Идя по улице, он заметил магазины, которые раньше не видел, когда проезжал мимо с мамой. Там была химчистка с изображением выцветшей зеленокожей женщины в платье в цветочек, страховое агентство с названием золотыми буквами на витрине, и золотым кубком на подоконнике, рядом с двумя дохлыми мухами. Там были салон красоты, туристическое агентство и сувенирный магазин — все они выглядели уныло и неуместно.
 
Улица тянулась бесконечно, и Дэвид начал сомневаться, в ту ли сторону он идет. Он знал, что слева от него проходит автострада, а значит, автобусная остановка должна быть впереди и справа. Но для пешехода всё выглядело совсем иначе. Небо было низким и облачным, без звезд, а улица тянулась бесконечной полосой, не превращаясь ни во что, кроме широкого плоского бульвара со странными магазинами вдоль дороги. Он задумался, бывал ли он когда-нибудь на этой улице или на похожей. Все магазины были похожи друг на друга. Его не покидало тошнотворное ощущение, что он ходит по кругу.
 
Через несколько кварталов, когда он уже начал терять надежду, автобусная станция возникла впереди него словно полная луна. Над крышей автомойки возвышался ярко-голубой круг, в котором застыла в прыжке изящная белая собака. Оставшиеся три квартала он промчался бегом.
 
За зеркальными окнами и дверью автовокзала царил густой зеленоватый свет, и Дэвид, внезапно занервничав, резко остановился. Что, если ему не продадут билет? Он сунул руку в карман — проверить, на месте ли деньги. Если у него не хватит денег на билет до Сан-Франциско, это вызовет подозрения. Он топтался у двери, не в силах сдвинуться с места, пока мужчина за кассой не поднял голову и не заметил его. Он вошел, потому что выбора у него не было, и, пока ступал по мутному темно-зеленому полу, какая-то его часть словно плыла сантиметрах в тридцати за его головой, наблюдая за движениями его тела. Он увидел, как подходит к кассе, и услышал собственный голос: «Можно мне билет до Санта-Барбары?» Санта-Барбара была самым дальним пунктом назначения, которое пришло ему в голову.
 
Мужчина, пожилой, с коричневыми пятнами на лице и отвисшей нижней губой, наклонил голову и посмотрел поверх головы Дэвида. 
 
— Путешествуешь один? — спросил он.

 — Да, — ответил Дэвид, и у него на шее так сильно запульсировала вена, что он испугался, как бы мужчина этого не заметил. 
 
— Собираюсь к сестре, — добавил он.

 — Родители подвезли тебя сюда? — спросил он.

 — У меня только мама, — сказал Дэвид. — И она работает по ночам. Я пришел пешком. Мы живем дальше по улице. 
 
Он сам удивился, услышав, как легко ему далась эта ложь. Он жил в одном из обшарпанных домов, а его мать мыла полы в страховых компаниях.

 Мужчина внимательно вгляделся в лицо Дэвида. Он причмокнул полными губами и вызывающе произнес: 
 
— Тринадцать пятьдесят.

 Дэвид полез в карман и достал деньги. Он все сделал правильно. Он с гордостью положил купюры и мелочь на прилавок. Мужчина выдал ему билет и сказал, что автобус отправляется через сорок пять минут.

 Дэвид подошел и сел на один из синих стульев с гнутыми спинками у стены. Положил рюкзак на соседнее сиденье. В зале ожидания было всего два человека: старик и старуха. Их лица были сосредоточенно-задумчивыми, словно они напряженно пытались что-то вспомнить, и они не обратили на Дэвида никакого внимания. Взрослые прежде никогда не игнорировали его так явно. Это безразличие его взволновало. Безразличие — признак уважения. Эти пожилые трясущиеся люди (губы женщины беззвучно шевелились) думали, что он сам о себе позаботится.
 
Он заставил себя оставаться на месте, хотя ему не терпелось пройтись и все осмотреть. У противоположной стены был ряд торговых автоматов, и он изо всех сил старался не показывать, что пытается понять, что в них продается. Кондитерские изделия, прохладительные напитки, сигареты и особенно интересный автомат под названием Traveler’s Aids. Название звучало одновременно мелодично и непристойно, и, как он ни старался, разглядеть товары за светящимися окошками не удавалось. Он сидел неподвижно, стараясь не болтать ногами. Он доедет до Санта-Барбары, а оттуда отправится автостопом. 
Они с Билли уже ездили автостопом по окрестностям, и Дэвид считал, что у него есть особая способность останавливать машины. Все дело в том, как ты держишь лицо и большой палец. Дружелюбно, но не слишком настойчиво, с радостью, готовый сесть в машину, но в то же время готовый остаться на обочине и наслаждаться солнечным светом. Ему приходилось излучать особое обаяние, чтобы сгладить впечатление от хмурого вида Билли и его угрожающе выставленного большого пальца. Дэвид всегда знал, что люди останавливаются ради него, а не ради Билли. Его охватила радость. Его жизнь пойдёт в гору, потому что он умен, быстро находит правильные ответы и способен делать то, что нужно, невзирая на риск. Потому что он — это он. Он заметил, что начал болтать ногами, и остановился. Старуха беззвучно бормотала, повторяя одно и то же.

 Когда подъехал автобус, темнота приобрела ту напряженную прозрачность, какая бывает перед рассветом. К автобусу подошел только Дэвид, старики остались сидеть. Проходя мимо автомата Traveler’s Aids, он с разочарованием разглядел в нём салфетки, черную пластиковую расческу, дождевик, рожок для обуви и два магнита в форме скотч-терьеров, черный и белый.

 В автобусе пахло резиной и дезинфицирующим средством. Несколько человек сидели в разных местах салона. Возможно, существовало правило, согласно которому все должны сидеть на расстоянии не менее двух рядов друг от друга. Дэвид сел в конце автобуса, через два ряда от мужчины с короткой стрижкой и татуировкой в виде дракона. Мужчина жевал жвачку и, когда Дэвид проходил мимо, надул маленький розовый пузырь.

 Дэвид поставил рюкзак на пол между ног, но потом передумал и положил его на колени. Автобус с ворчанием тронулся с места и начал набирать скорость. Он ехал по шоссе, и в небе уже забрезжил серый рассвет. Дэвид расслабился, отдавшись движению автобуса и радуясь, что у него нет выбора. Мимо проплывали магазины, снова ставшие маленькими и незначительными, и в голове всплыла фраза Джанет. Она говорила, что под кайфом все кажется забавным и отдалённым. Путешествие — это как под кайфом. Автобус останавливался на полудюжине остановок, и все они были одновременно странными и знакомыми. Иногда заходили люди с чемоданами или пакетами, запыхавшиеся и измученные даже в такой ранний час. На одной остановке никто не сел.  Пневматические двери с шипением открылись, помедлили и снова закрылись. Автобус поехал дальше. 
 
К тому времени, как они выехали на открытое шоссе, проходившее через холмистую местность, покрытую высокой желтой травой и усеянное заправочными станциями и ресторанами, солнце уже отбрасывало длинные тени, которые подчеркивали каждую выпуклость и каждую заклепку на бензоколонках. Он увидел, как проезжавший мимо грузовик выключил фары, возвещая о наступлении рассвета.
 

 Он не волновался до тех пор, пока не увидел первый указатель на Санта-Барбару. Это стало для него откровением: он окажется один в незнакомом городе, с четырьмя долларами в кармане и в сотнях миль пути. До этого момента он представлял, как преобразится, выйдет из автобуса и отправится автостопом, словно персонаж телешоу, хитрый и умелый, ловко и уверенно переходящий от одного действия к другому. Теперь он понимал, что несется сломя голову навстречу будущему, а сам остался прежним — хаотичным скоплением смутных порывов, человеком, который в любой момент может просто сесть и ничего не делать. Пока автобус ехал, он впивался ногтями в ладони, чтобы сохранять бдительность и готовность к действию. Поскольку его никто не видел, он позволил себе болтать ногами.

 Автобус подъезжал к станции Санта-Барбара так же, как машины на автостраде — сначала слишком медленно, а потом слишком быстро. Казалось, он бесконечно долго ехал по окраинам, мимо мотелей, заправок и сетевых ресторанов, мимо вывесок с надписью «Санта-Барбара», пока наконец не въехал в город и не остановился на станции, содрогнувшись и издав протяжный вздох.

 Он взвалил на плечо рюкзак и покорно вышел. Солнце уже вовсю светило, и утро было жарким, полным запахов бензина и подгоревшего кофе. Дэвид вошел в здание вокзала и поборол желание сесть — как если бы ждал, что кто-то заберет его. Он встал в очередь к кассе и, когда подошла его очередь, обратился к женщине (средних лет, с отстраненно-раздраженным видом, с ниткой красных, белых и синих пластиковых бусин на шее) с вопросом, как добраться до шоссе.
 
— Прибрежное шоссе? — спросила она, и он не мог понять, то ли она что-то подозревает, то ли просто растеряна.

 — То, что ведет в Сан-Франциско, — ответил он.

 Он видел, что она смотрела на него оценивающе, и по ее взгляду понял, какое решение она приняла. Позади него выстроилась целая очередь, похоже, утро будет долгим и напряжённым, так что просто объясни парню, куда идти, и убери его с дороги.
 
 — Выйдешь за дверь, — сказала она, — и иди вперед. Восемь кварталов. 
 
Она с мрачным предвкушением посмотрела поверх его головы на следующего человека, ожидавшего своей очереди.

 Он без труда нашел шоссе, пройдя восемь кварталов по улице, очень похожей на ту, что вела домой. Шоссе проходило через город, а не огибало его, вдоль него тянулись рестораны и заправки, по нему с ревом мчались машины. Вдоль шоссе шла широкая пыльная обочина, усыпанная гравием и битым стеклом, которые сверкали на солнце. Он замешкался на обочине. Позади него под красно-желтой вывеской располагался ресторан Sambo’s, прохладный и уютный. Он зашел внутрь, взял пончик в глазури и стакан виноградного сока и подумал, что ничего вкуснее в жизни не ел. Затем он вышел на обочину, изобразил беззаботную улыбку и поднял большой палец вверх, подзывая проезжающие машины.
 
У дороги стояли и другие автостопщики, все гораздо старше Дэвида. У ближайшего к нему мужчины была копна вьющихся черных волос и золотой передний зуб, который сверкнул, когда он улыбнулся в ответ на пристальный взгляд Дэвида. Дэвид отвернулся.

 Мимо проносились машины. Он понимал, что мама уже обнаружила его отсутствие, но ее жизнь словно застыла, и он не мог представить, чтобы для нее время текло так же быстро, как для него. Он подумал, что если сядет в машину и помчится домой, то почти догонит самого себя, запрыгнет обратно в постель, как дух, вернувшийся в свое тело, и все его путешествие сотрется из памяти.

 
Мимо проносились машины, и Дэвид высматривал на горизонте полицейские патрули. Он гадал, смотрит ли на него золотозубый. Он почувствовал щекочущее тепло в затылке. Когда машины проезжали мимо, он пытался понять по лицам водителей, добры они или жестоки, потому что не был до конца уверен, хочет ли он, чтобы кто-нибудь остановился, или боится этого. Многие водители — серьезные мужчины в пиджаках и галстуках — проезжали мимо, даже из любопытства не взглянув на него. Были среди них и молодые люди, и женщины; они обращали на него внимание, но все проезжали мимо. Дэвид почувствовал, как его лицо заливает жаркий стыд за то, что он просит помощи у незнакомцев, которые понятия не имеют, что он особенный и привилегированный, что в его голове целая вселенная.
 
В их глазах он ничем не отличался от мужчины с золотым зубом. Дэвиду пришло в голову, что этот мужчина, возможно, считает себя таким же реальным и достойным внимания, как и Дэвид, хотя, по его мнению, этот человек больше привык к невниманию. Он отошел подальше, пожалел, что сделал это так демонстративно, и наклонился, чтобы завязать шнурок, как будто он сделал двадцать шагов только ради этого. Выпрямившись, он не удержался и оглянулся на мужчину с золотым зубом, который все так же сверкал. Дэвид поправил лямки рюкзака и пропел себе под нос «Beat It».
 
Первый встретившийся ему чернокожий мужчина притормозил, словно они оба были членами одного клуба. Коричневый «Шевроле», покрытый слоем грязи, съехал на обочину прямо перед тем местом, где стоял Дэвид. Он не сразу понял, что его подбирают. Его. Машина ждала, стоп-сигналы светились в клубах пыли. Он не знал, что делать. Он хотел было рвануть обратно к Sambo’s, но боялся унижения даже больше, чем этого человека. Он побрел к машине, надеясь, что мужчина потеряет терпение и уедет. Когда тот жестом велел ему поторопиться и сесть в машину, он подчинился.

 У мужчины были короткие вьющиеся волосы и налитые кровью глаза, глубоко посаженные в дряблых серо-черных мешках. На нем была спортивная рубашка, расшитая оранжевыми цветами джунглей, а большие руки шоколадного цвета были упругими, как сосиски.

 — Закрой дверь, — сказал он. — Ты впускаешь мух.

 — Извините, — сказал Дэвид и захлопнул дверь. 
 
Мужчина разгонался и выехал на проезжую часть. Дэвид сидел, обнимая свой рюкзак.

 — Сколько тебе лет? — спросил мужчина. — Восемь, девять? 
 
— Тринадцать, — возмутился Дэвид. 
 
Красные глаза подозрительно сверкнули над набрякшими мешками, и Дэвид добавил: 
 
— Почти тринадцать. Будет третьего августа.

 — И куда ты направляешься, Почти Тринадцать?

 Дэвид не мог придумать, что соврать. Для вранья этот человек был ему слишком мало знаком. Кто знает, чему он поверит, а чему нет?

 — Сан-Франциско, — сказал он. — У меня не хватило денег на автобус. 
 
— У тебя не хватило денег на автобус. Твоя мама знает, где ты?

 Через мгновение Дэвид ответил: 
 
— Нет.

 Мужчина кивнул, довольный тем, что оказался прав. 
 
— Я так и думал. Что будешь делать в Сан-Франциско?
 
Тут все стало сложнее. Он хотел сказать правду, но не мог придумать, как это сделать. На мгновение он и сам засомневался, зачем едет в Сан-Франциско. Ему не нравилось, что этот человек так его запутал. 
 
 — Ничего, — ответил он и с ужасом услышал собственный смешок.
 
— Ничего. Что ж. Необязательно ехать в Сан-Франциско, чтобы ничего не делать.

 — Необязательно, — ответил Дэвид и посмотрел в окно на проплывающие мимо пейзажи.

 Мужчина сказал, что едет только до Бьюэллтона, и Дэвид согласился, хотя и не совсем понимал, где находится этот Бьюэллтон. Мужчина включил радио, и зазвучал какой-то пронзительный джаз. Он постукивал по рулю в такт музыке. Дэвид покачивал ногами в такт, и это было приятно, когда он к ней привык.

 —Знаешь, Почти Тринадцать, в Бьюэллтоне я отвезу тебя к шерифу, — сказал мужчина.

 — Ох.

 — Просто чтобы тебя обезопасить. До Сан-Франциско далеко. Сколько у тебя денег?

 — Десять долларов, — сказал Дэвид.

 — Итак, зачем ты хочешь поехать в Сан-Франциско? Чтобы ничего не делать, говоришь?

 — Ну, — сказал Дэвид, — на самом деле не совсем ничего.

 — Я так и думал.

 — Там живет моя девушка, — сказал он, и его щеки покраснели.

 — А, твоя девушка, — мужчине это показалось забавным. — Что, твоя девушка тебя бросила?

 — Ну да, — ответил Дэвид.

 
Мужчина рассмеялся глубоким мрачным смехом, в котором можно было выделить три нисходящих тона. Он хлопнул ладонью по рулю.
 
 — И ты собираешься вернуть ее?
 
— Угу, — сказал Дэвид, не понимая, что тут смешного, но уверенный, что смеются над ним.

 — Мир сейчас полон любви, не так ли? — рассмеялся мужчина. — Сердце каждого путника на обочине полно любви.

 — Угу, — сказал Дэвид и слегка посмеялся в надежде, что его тоже сочтут за шутника.

 — Скажи мне, путешественник, что ты скажешь своей девушке, когда доберешься до Сан-Франциско?

 Дэвид замешкался. 
 
— Не знаю, — сказал он. 
 
Он не смог скрыть растерянность в голосе, и это снова вызвало у мужчины смех. Дэвид с раздражением подумал, что чернокожие слишком много смеются.

 — Не знаешь, — сказал мужчина, потирая глаза. — Просто позвони в дверной звонок и будь что будет.

 Дэвид выглянул в окно, держа в руках рюкзак.

 — Вот что я тебе скажу, путник, — сказал мужчина. — Мы доберемся до Бьюэллтона, и я посажу тебя на автобус. Сделаю все, что в моих силах, ради влюбленных в этом мире.

 — Нет, спасибо, — ответил Дэвид, не отрывая взгляда от окна. — Просто высадите меня в Буэль-Тауне.

 — Нет, сэр. Я посажу вас на автобус или отвезу к шерифу. Если тебя так волнует моя благотворительность, я дам тебе свои имя и адрес. Сможешь вернуть мне деньги.

 — Нет, спасибо, — ответил Дэвид.

 Мужчина рассмеялся и больше ничего не сказал. Дэвид с гордостью подумал, что с некоторыми людьми нужно быть настойчивым. Он надеялся, что мужчина все равно купит ему билет, как бы решительно тот ни отказывался.

 Они добрались до Бьюэллтона и молча проехали по его улицам. Казалось, весь город состоял из мотелей и ресторанов, расположенных по обеим сторонам широкой авеню, воздух над которой уже дрожал от утренней жары. Дэвид вздохнул с облегчением, когда водитель остановился перед автовокзалом.

 — Мне не нужен билет на автобус, — сказал он.

 — Конечно. Заходи. 
 
Мужчина вышел из машины, и Дэвид, выждав, как ему показалось, достойную паузу, последовал за ним. Вокзал был так похож на тот, что был у него дома, что Дэвид снова почувствовал тошноту и осознал, что ходит по кругу. Пока мужчина покупал билет, Дэвид разглядывал плакат с изображением улыбающейся седовласой пары, которая, держась за руки, путешествует по Америке на автобусе.

 Мужчина протянул билет. 
 
— Мы удачно приехали, — сказал он. — Автобус отправляется через пятнадцать минут. Вот. 
 
Он протянул билет Дэвиду, тот взял его и сказал: 
 
— Пожалуйста, дайте мне свой адрес, я завтра вышлю вам деньги.

 — Да, конечно, — сказал мужчина. — Пойдем в буфет, выпьем по чашке кофе.

 Он пошел за мужчиной в закусочную, которая представляла собой всего лишь складной столик с кофейником, стопкой одноразовых стаканчиков и серой коробкой для пончиков, наполовину заполненной жирными остатками теста. За столиком курила полная молодая женщина с красными руками и лениво оглядывалась по сторонам, словно тоже ждала автобус.

 — Два кофе, — громко сказал Дэвид, прежде чем мужчина успел что-то заказать. 
 
Он достал из кармана последнюю долларовую купюру и положил ее на стол. Он был голоден и хотел купить пончик, но у него осталась только мелочь. Мужчина спросил: 
 
— А пончик тоже будешь?

 — Если хотите, возьмите, — сказал Дэвид.

 — Два пончика, — сказал мужчина и положил на стол еще один доллар.

 — Угощайтесь, — сказала женщина. 
 
Она неохотно наполнила две чашки из кофейника, как будто ее попросили об одолжении.

 Дэвид высыпал в кофе три пакетика сахара и два пакетика сухих сливок. Сливки образовали на поверхности зернистую корочку, которую он размешал одной из палочек для мороженого, лежавших рядом с сахаром. Мужчина спросил, хочет ли он глазурь или сахарную пудру. Дэвид ответил, что ему все равно, и мужчина почему-то решил взять для него глазурь.

 Они взяли кофе и пончики и сели на синие стулья. Мужчина взял у Дэвида рюкзак, потому что тот не мог держать его в руках, пока ел пончик и пил кофе.

 — За любовь, — сказал мужчина, поднимая свою чашку.
 
Дэвид, заподозрив подвох, просто выпил кофе. Впервые он показался ему вкусным.

 — И какая же она, эта твоя девушка? — спросил мужчина. — Она красивая?

 Дэвид кивнул и принялся за пончик.

 — У моего мальчика, — сказал мужчина, — девушка ростом метр восемьдесят. Не толстая. Но я имею в виду, что она высокая.

 — Сколько лет твоему мальчику? — подозрительно спросил он.

 — В августе исполнилось восемнадцать. Он поступил на службу в торговый флот.

 — О.

 — До этого он жил с его мамой в Чикаго. Твоя девушка ростом метр восемьдесят?

 — Нет, — ответил Дэвид.

 Мужчина рассмеялся. 
 
— Девушка моего сына тоже хорошенькая. А твоя девушка точно хорошенькая?

 — Угу, — сказал Дэвид.

 — Любовь, любовь, — мужчина покачал головой. — Смотри, вон едет автобус.

 Дэвид встал и поставил полную чашку кофе на сиденье. Он взял рюкзак. Поблагодарил мужчину, и тот кивнул. Дэвид откусил от пончика и снова смутился.

 — Окажи мне одну услугу, — сказал мужчина. — Доберись до Сан-Франциско, позвони маме и скажи, что с тобой все в порядке. Позвони ей за счет абонента. Даже если она разозлится. Понял?

 — Да, — нетерпеливо ответил он.

 — Если ты этого не сделаешь, я за тобой приеду.

 — Я позвоню, — сказал он.

 — Ладно. А теперь езжай за девушкой.

 — Ладно. Пока.

 Мужчина рассмеялся, в его смехе снова можно было выделить три нисходящих тона, и Дэвид развернулся и сел в автобус, держа в одной руке недоеденный пончик, а в другой — рюкзак. В окно он видел широкую спину мужчины в цветах, когда тот выходил из здания. Судя по тому, что у него был восемнадцатилетний сын, мужчина старше отца Дэвида. И тут он вспомнил, что не узнал ни адреса чернокожего, ни даже его имени.
 
13

 По дороге в Сан-Франциско он заснул, а когда проснулся, пейзаж за окном изменился до неузнаваемости, словно автобус въехал в другую страну. Они ехали по сельскохозяйственным угодьям; по обе стороны шоссе ровными рядами тянулись бледно-зеленые листья чего-то (салата?) и полоски черной земли между ними. Вдали возвышались зеленые холмы. Шоссе шло параллельно железной дороге, и автобус, словно в захватывающей дух пародии на столкновение, разминулся с поездом, ехавшим в противоположном направлении. В окнах поезда Дэвид увидел дальние холмы, мелькавшие, как в старом кино.

 Он машинально потянулся, размял руки и ноги, и ему показалось, что это очень по-мужски. Перед ним на соседнем сиденье розовела стариковская лысая макушка. Его поразила мысль о том, что все это происходит каждый день, пока он живет своей жизнью в Роузмиде.  Он с удивлением осознал, что мог бы жить в каком-то другом месте. Он всегда это знал, но до конца не верил. Внезапно он представил, что может уехать и поселиться в другой стране, где почва черная, а холмы неправдоподобно зеленые. Мог переехать в новое место и оказаться там в доме, где свет падает в окна под непривычным углом, а во дворе растут диковинные растения. Если уедешь в такое далёкое место, можно узнать о нём всё; у него не будет того твёрдого, непостижимого ядра, которое есть у дома. Уехав далеко, можно отстраниться от всего и хорошенько всё рассмотреть и понять, прежде чем увязнешь в этом с головой. Довольный этой мыслью, он положил ноги на пустое сиденье рядом с собой и снова погрузился в глубокий сон.
 
Несколько раз он просыпался и видел, что автобус подъехал к какой-то остановке. В полусонном состоянии он убеждался, что они еще не в Сан-Франциско. Когда автобус трогался, покачивание снова убаюкивало его.
 
 
Наконец он проснулся и увидел, что автобус подъехал к большой станции, где все, похоже, собирались выходить. В проходе толпились люди. Он вскочил так резко, что чуть не забыл свой рюкзак. Стоя вместе с другими пассажирами в ожидании, когда их выпустят, он выглянул в окно, но увидел только прыгающую синюю собаку на закопченом алюминиевом боку автобуса, припаркованного рядом. Лысый мужчина, сидевший рядом с ним, исчез. Дэвид стоял позади полной женщины в темно-синем платье в белый горошек, которое так плотно облегало ее бедра, что горошек превратился в овал.

 Он пожалел, что не увидел, как они въезжали в Сан-Франциско. Интересно, проехали ли они по мосту Золотые Ворота. Он уже бывал там пару лет назад, когда они с мамой и Лиззи приезжали к Джанет в Беркли, но в тот раз он был с семьей, и это притупило его чувства, сделало мост менее значимым, чем дом и двор в Роузмиде. Ему не терпелось увидеть его свежим взглядом, в одиночку, без посторонних.

 Водитель, стоявший у двери, помог полной женщине спуститься по ступенькам. Он сделал вид, что помогает Дэвиду, но на самом деле не прикасался к нему. «Осторожно», — сказал он, когда Дэвид спрыгнул на бетон.

 В других терминалах автобусы просто подъезжали к стеклянной двери с номером, но здесь они парковались под большим навесом из гофрированного алюминия — тридцать автобусов или даже больше, некоторые из них, судя по указателям, направлялись в такие отдаленные и неизвестные места, как Тампа или Калгари. Дэвид держал рюкзак на расстоянии вытянутой руки, и тот болтался и бился об его ногу. Вокруг было полно людей, большинство целеустремленно шагали вперед, но некоторые застряли здесь без дела, прислонившись к столбам или сидя на корточках на полу. Он увидел старика с брюхом размером с баскетбольный мяч, в рубашке с узором пейсли и зеленых клетчатых брюках, подпоясанных веревкой, обтрепанные концы которой свисали из-под его живота. Дэвид хихикнул и нервно оглядел людей, которые спешили по своим делам, как будто ничего необычного не происходило. Мужчина в рубашке с узором пейсли, улыбаясь, расхаживал по кругу, выпятив живот и запрокинув голову. 
Дэвид тоже поспешил дальше и чуть не столкнулся с чернокожим мужчиной в плаще. Тот стоял, засунув руки в карманы, и что-то кому-то шептал, и Дэвид не сразу понял, что рядом больше никого нет. Он еще какое-то время не мог осознать, что перед ним не мужчина, а женщина с огромной грудью, выпирающей из-под застегнутого на все пуговицы пальто, и копной вьющихся черных волос, спадающих на подбородок. Ее глаза испускали невидимые лучи, в которые попал Дэвид. Она отметила его с отработанной четкостью механизма, переключающего функции. Прищурившись, она громко и четко произнесла: 
 
— Царь иудейский думает, что он царь иудейский, но, скажу я вам, что его дни сочтены. Что, по его мнению, у него в этой сумке? Хлеб для миллионов? Могу сказать, что у него там ничего нет, кроме мирских благ, проклятых мирских благ...
 
Дэвид с минуту стоял как вкопанный, а потом осторожно и быстро отошел на несколько шагов и оглянулся. Женщина повернулась, чтобы посмотреть на него, и, встретившись с ним взглядом, крикнула: 
 
— Мирские блага и билет на ближайший поезд в ад. Ты смеешься, думаешь, что дьявол — это просто детская страшилка, но он быстро надерет тебе задницу, да еще как.

 Дэвид побежал. Он не останавливался, пока не добежал до билетной кассы, где люди в фирменных куртках Greyhound обещали защиту и спокойствие. Женщина не пошла за ним.

 Он встал в очередь к одному из окошек кассы, чтобы узнать, как пройти к улице, на которой жила Джанет. Перед ним было три человека. Через стеклянные двери он видел улицу. Это была обычная улица с «Бургер Кингом» и мужским магазином (20% на рубашки al hatha — это все, что он мог разглядеть со своего места). На часах было полшестого. Он не ожидал, что дорога займет так много времени. Интересно, что сейчас делает мама. Скорее всего, она вызвала полицию. Возможно, полиция уже разыскивает его в Сан-Франциско. Лучше бы он ничего не писал в конце письма Джанет.

 Подойдя к стойке, он тихо спросил: 
 
— Не подскажете, как пройти на Буш-стрит?

 Мужчина в кассе, невысокий, с кожей цвета тыквы, зачесанными назад седыми волосами и тонкими седыми усами, широко раскрыл глаза и переспросил: 
 
— Что ты сказал?

 — Буш-стрит, — повторил Дэвид медленно и громко, словно обращаясь к иностранцу.

 Мужчина так пристально смотрел в потолок, что Дэвид тоже поднял голову. 
 
— Буш-стрит, — сказал мужчина. — Не знаю никакой Буш-стрит. Где это?

 — Я не знаю, где это, — сказал Дэвид. 
 
Он хотел добавить: «Если бы я знал, где, я бы тебя не спрашивал, правда же?», но сдержался. Тем не менее он гордился собой, что придумал, как выкрутиться.

 — В смысле, что это такое? — спросил мужчина.

 — Не знаю, — ответил Дэвид. — Где-то в Сан-Франциско.

 — О, — Мужчина улыбнулся, глядя в потолок, словно это была их общая шутка. — Сан-Франциско. 
 
Он сложил руки на столешнице. У него были длинные ногти. 
 
— Ты хоть понимаешь, где сейчас находишься, приятель?

 У Дэвида подкосились ноги. Что, если он проспал Сан-Франциско и оказался так далеко, что уже не вернется? 
 
— Да, — слабым голосом ответил он.

 — Ты в Оукленде, — сказал мужчина, обращаясь к потолку. — Ты приехал на автобусе?

 — Ага, — сказал Дэвид. — Из Буэль-Тауна.

 — И ты едешь в Сан-Франциско.

 — Угу.

 — Ты слишком рано вышел, приятель. Следующая остановка — Сан-Франциско. Лучше сходи посмотри, на месте ли еще твой автобус.

 — О, — сказал Дэвид. 
 
Если возвращаться, ему снова придётся проходить мимо мужчины/женщины в плаще.

 — Поторопись, — сказал мужчина.

 — Оукленд далеко от Сан-Франциско? — спросил Дэвид.

 — Нет, но пешком слишком далеко. Иди давай. Посмотри, на месте ли еще тот автобус.

 — Ладно, — сказал Дэвид. 
 
Он возвращался тем же путем, которым пришел сюда, и остановился у арки, ведущей в большой ангар с металлической крышей, где стояли автобусы. Он заметил женщину в плаще. Она расхаживала взад-вперед между мусорным баком и колонной, словно это ворота, к которым нужно прикасаться. Остановившись у мусорного бака, она что-то крикнула ему и развернулась к колонне.

 Дэвид вернулся к билетной кассе. Мужчина с кожей цвета тыквы выписывал билет бородатому мужчине в клетчатой кепке. Дэвид перевел дыхание и рванул по полу, покрытому линолеумом, выскочил за двойные стеклянные двери и выбежал на улицу. Рюкзак неистово колотил его по ногам.

 Он решил, что так или иначе доберется из Оукленда в Сан-Франциско. Когда мужчина на автовокзале сказал, что «идти слишком далеко», он имел в виду, что идти слишком далеко для него, старика. Дэвид, наверное, сможет дойти пешком. Или поймать попутку. До сих пор у него все неплохо получалось.

 Резкая белизна позднего вечера висела в воздухе, отражаясь в бамперах машин. Он не мог решить, куда идти и у кого спросить дорогу. Мимо проходили люди: худощавый чернокожий мужчина с торчащим подбородком, двое мексиканцев в блестящих рубашках с принтами, пожилая рыжеволосая женщина в спортивных носках и резиновых пляжных сандалиях. 

 Он зашел в «Бургер Кинг». И снова встал в очередь, на этот раз к тем, кто заказывал бургеры. Он подошел к началу очереди, где молодая чернокожая девушка принимала заказы. Ее волосы были уложены в косички, а на груди полосатого фартука красовался красный бейдж с надписью «Привет, я ИОЛАНДА».

 — Вам что-нибудь подсказать? — спросила она, занеся карандаш над бланком заказа. 
 
— Простите, — сказал Дэвид. — Не могли бы вы подсказать, как добраться до Сан-Франциско?

 Девушка оторвалась от блокнота и улыбнулась. 
 
— Конечно, милый, — сказала она. — Просто щелкни три раза каблуками и скажи: «Нет места лучше дома».

 Дэвид хихикнул, издав дурацкий высокий звук. 
 
— Нет, серьёзно, — сказал он.

 Девушка покачала головой. 
 
— Это все равно что спросить меня, как добраться до Франции. У меня тут дела, люди голодают.

 — О, — сказал Дэвид. — Простите.

 — Иди туда, — сказала девочка, указывая направо. Ее ногти были накрашены фиолетовым. — И спроси у первого встречного, как добраться до Бэй-Бридж. Понятно?

 — Ага, — сказал Дэвид. — Спасибо.

 Уходя, он услышал, как она сказала: «Должно быть, на этом бейдже написано «ин-фор-ма-ция». Хеп, ты здесь?»

 Он вышел на улицу и повернул направо. Улица тянулась и тянулась — залитая дневным светом версия той, что была дома, только шире, длиннее и опаснее. Почти все, кого он встречал, были чернокожими или пожилыми, или и то и другое сразу. В подворотне лежал, свернувшись калачиком, мужчина в грязной оранжевой толстовке с изображением Снупи. В витрине одного магазина стояли манекены с лебедиными шеями в пышных свадебных платьях, в витрине другого — стопки старой обуви, похожие на поленницу. В основном это были мужские туфли, большие пыльные коричневые или черные оксфорды. Над витриной была вывеска с золотыми буквами, и, проходя мимо, Дэвид увидел свое отражение в форме буквы «Р», нависшее над грудой обуви.

 Он надеялся, что мост Бэй-Бридж находится впереди. Он понимал, что нужно у кого-то спросить, но все были так увлечены разговором, что он просто шел дальше, сжимая лямки рюкзака, следуя по маршруту, указанному блестящим фиолетовым ногтем.
 
Когда солнце начало клониться к закату, он решил, что лучше спросить дорогу. До заката было еще долго, но свет уже померк, а тени стали длинными и синими. Улица свернула в сторону от магазинов, баров и кофеен и превратилась в район с мотелями. Худенькая чернокожая женщина на высоких каблуках в серебристом как сардина платье с минуту шла с ним в ногу, а потом обогнала его, зашагав вперед на своих длинных загорелых ногах. Впервые в жизни он почувствовал усталость в своих ногах. Он всегда думал, что сможет идти вечно. Это казалось его тайным козырем — он никогда не уставал. Он полагал, что в худшем случае всегда продержится дольше всех.
 
Он остановился на заправке Mobil, зажатой между двумя мотелями. Это была старая заправка с круглой вывеской, на которой был изображен крылатый красный конь, а не более современной квадратной вывеской с надписью Mobil. С белого навеса над колонками отслаивалась краска, и на глазах у Дэвида от него отвалился кусочек и упал на бетон. Ему было приятно, что он единственный в мире увидел, как это произошло.
 
Машин у колонок не было. Он вошел в застекленное помещение, где за серым металлическим столом сидел чернокожий мужчина. На стене за его спиной высилась пирамида из канистр с маслом. Лицо мужчины выглядело так, будто его раскололи топором. Посередине лба тянулась глубокая зажившая трещина, а один глаз был на полдюйма ниже другого. Дэвид стоял в дверях, держась за скользкую ручку. Мужчина посмотрел на него раскосыми глазами цвета слоновой кости и ничего не сказал.

 — Не могли бы вы подсказать, как добраться до Бэй-Бридж? — спросил Дэвид.

 — Бэй-Бридж там, — сказал мужчина. 
 
Он поднял руку ладонью вверх и махнул в ту сторону, откуда пришел Дэвид.

 — Это, э-э, далеко? — спросил он.

 — Примерно в миле[6], — ответил мужчина.
 
Примерно 1600 м.
 
 — О. Ну. Спасибо. 
 
Дэвид вышел и закрыл за собой дверь. Он поспешил обратно на тротуар и свернул за угол мотеля, чтобы мужчина его не увидел.
 
В миле отсюда. Он прошел мимо. К тому времени, как он вернется на милю, солнце уже скроется за зданиями. Он не хотел оставаться здесь после наступления темноты. Впереди виднелась прекрасная телефонная будка из алюминия и стекла, похожая на спасательную станцию — оплот цивилизованного мира. Он может зайти в будку, опустить десять центов в щель и позвонить Джанет, чтобы она за ним приехала. Добраться до Оукленда было почти так же легко, как оказаться у ее входной двери, — практически одно и то же. Он был уже на полпути к будке, когда понял, что — нет, это совсем не одно и то же. Чтобы это имело смысл, он должен сам проделать весь путь, от входной двери своего дома до двери в Сан-Франциско. Но в миле отсюда, назад. Мимо прошел чернокожий мужчина в огромной шапке из белой пряжи, которая сидела на его голове, как курица на насесте, и с большим радиоприемником в руках. Дэвид вышел из-за двух припаркованных машин и робко выставил большой палец навстречу потоку машин.

 Не прошло и минуты, как перед ним остановилась машина — белая «Хонда Сивик» с белым мужчиной за рулем. Он не мог поверить в свою удачу. Машина, ехавшая за «Хондой», посигналила, и Дэвид быстро забрался в салон и захлопнул дверь.

 — Привет, — сказал мужчина за рулем и снова тронулся с места.
 
У него была бледная кожа и волосы светлее тона кожи, хотя выглядел он не старше тридцати. Длинная изящная шея и крючковатый нос.

 — Привет, — сказал Дэвид. 
 
Он положил рюкзак на колени. Было приятно сидеть в машине и ехать.

 — И куда ты направляешься? — спросил мужчина.
 — К мосту Бэй-Бридж, — сказал Дэвид. — Я имею в виду, в Сан-Франциско. 
— Тебе повезло. Я еду в Сан-Франциско. Разве жизнь не полна чудесных сюрпризов?
 — Угу, — сказал Дэвид.
 — Ты живёшь в Сан-Франциско? — спросил мужчина.
 — Нет.
 — А где ты живёшь?
 — Э-э, Буэль-Таун.
 — И что привело тебя в Сан-Франциско? Дела или отдых?
 — Не знаю, — ответил Дэвид.
 — Ты приехал к друзьям?
 — Нет, — машинально ответил он. 
 
Потом понял, что нет смысла выдумывать историю. В любом случае, слово не воробей, вылетит — не поймаешь.

 — Просто осмотреть достопримечательности, — ответил мужчина. — Меня зовут Уоррен.
 — Привет. Меня зовут Дэвид.
 — Рад знакомству, Дэвид.
 — Угу. Рад знакомству.
 — Дэвид, не хочешь покурить косячок?
 — Да, конечно, — ответил Дэвид. 
 
Машина медленно двигалась в потоке. Над головой белыми буквами на зеленом фоне было написано «Бэй-Бридж». Круглые светоотражатели размером с десятицентовую монету на буквах отражали солнечный свет. Как он мог не заметить этот знак?

 Уоррен достал из нагрудного кармана самокрутку толщиной с проволоку и прикурил от зажигалки на приборной панели. На нем была синяя рубашка с крошечным вышитым на кармане зеленым игроком в поло. Смятая бумага самокрутки вспыхнула, Уоррен затянулся и задержал дыхание. Светлые волосы на его шее встали дыбом. Он передал самокрутку Дэвиду. 
 
— Спасибо, — сказал Дэвид, зажав ее между большим и указательным пальцами, как это делала Джанет. 
 
Он был благодарен ей за то, что она научила его курить травку. Он поднес косяк к губам и осторожно затянулся, направив дым прямо в легкие. В горле защипало. Глаза немного заслезились, но он не закашлялся. Он вернул косяк Уоррену.

 — Сколько тебе лет, Дэвид? — спросил он.

 Дэвид выдохнул, выпустив жалкий клуб дыма, и сказал: 
 
— Четырнадцать.

 Уоррен затянулся и понимающе кивнул, как будто четырнадцать правильный ответ. Он вернул косяк Дэвиду.

 — Вы живёте в Сан-Франциско? — спросил Дэвид, прежде чем сделать затяжку.

 Уоррен кивнул и выпустил дым. Машина наполнилась горячим сладковатым запахом. 
 
— Уверяю тебя, что я не живу в Оукленде, — сказал он. — Я приезжаю сюда по работе.
 — О. 
 
Дэвид забыл, что у него в легких наркотик. Когда он открыл рот, из него повалил дым. Он вернул Уоррену самокрутку.

 — Я работаю в почтовом отделении правительства США, — сказал Уоррен. — Сортирую почту. А чем ты зарабатываешь на жизнь?
 — Да так, ничем особенным, — ответил Дэвид.
 — Ты живёшь с семьёй?
 — Нет. 
 
Он не хотел, чтобы Уоррен отвозил его в участок.

 — Когда ты ушёл из дома?
 — Где-то около года назад. 
 
Дэвид в очередной раз удивился тому, как легко эти альтернативные версии правды укладываются у него в голове. У него была такая же мать, как у Билли, крикливая, ужасная повариха; его отец много лет назад уехал работать на нефтепровод на Аляске. Он путешествовал один, переживал разные приключения.

 — А на что же ты живёшь? — спросил Уоррен.
 — Ну, знаете... — сказал Дэвид.
 
На этом история обрывалась. Он не мог придумать, что четырнадцатилетний подросток может делать в дороге, чтобы заработать денег.

 — Я, наверное, знаю, — сказал Уоррен. — Да?
 — Ну, в общем, да.
 — Я так и думал, — улыбнулся Уоррен и подмигнул Дэвиду, тот подмигнул в ответ. 
 
Ему было интересно, какую работу для него придумал Уоррен. Может быть, если он узнает, то сможет устроиться на работу, когда ему исполнится четырнадцать.

 — Смотри, — сказал Уоррен. — Сама леди. 
 
Они свернули на мост. Дэвид чуть не ахнул от неожиданности. Машина выехала из-за кирпичного склада, погруженного в тень, с призрачными остатками рекламы на стене, и перед ними раскинулся Сан-Франциско на фоне зеленовато-черной воды, залитой вечерним светом. Здания купались в золоте, каждое окно было квадратом оранжевого пламени. Розовое небо за зданиями стало лиловым.

 — Красивое зрелище, правда? — сказал Уоррен.

 Дэвид кивнул. Он был благодарен Уоррену, словно тот сделал ему подарок, и восхищался им, как будто слава, ожидавшая впереди, отчасти принадлежала и ему. Он жил там, в этом золотом городе. Дэвид снова взял косяк и сделал длинную затяжку. Ему пришло в голову, что Уоррен красив утонченной, аристократичной красотой. У него были молочно-голубые глаза с ярко очерченными зрачками. Солнце падало на белые ресницы, окрашивая их в золотой цвет.

 — Великолепная старушка, — сказал Уоррен. — Вдовствующая королева. Сумасшедшая старуха, в ней точно есть что-то потустороннее.

 Дэвид был слишком увлечен видом на далекий город, чтобы говорить. Мимо проплывали бледно-серые балки моста, за которыми сияли здания. Балки нависали над машинами, отбрасывая длинные кружевные тени, которые то и дело пересекали лобовое стекло, словно нити паутины. Он забыл передать косяк Уоррену. Тот потянулся за ним и коснулся руки Дэвида кончиками пальцев.

 — О, извините, — сказал Дэвид, протягивая ему косяк. 
 
В машине стало душно, и ему захотелось открыть окно. Но это казалось слишком самонадеянным. Если бы окна следовало открыть, Уоррен бы уже сделал это. Дэвид чувствовал себя так, будто его пригвоздили к месту, голова и взгляд были прикованы к одной точке. Он подумал, не обкурился ли он.

 — Значит, ты здесь в роли туриста, — сказал Уоррен. — Замечательно. Ты добирался сюда автостопом?
 — Ну, нет, — ответил Дэвид. 
 
Он смотрел, как город приближается, и его губы двигались сами по себе, независимо от мозга. 
 
— Часть пути я проехал на автобусе. 
 
Он услышал свой голос, как будто между ним и Уорреном сидел кто-то третий и говорил за него.

 — А, автобус, — сказал Уоррен. 
 
Он произнес это так, будто это имело какое-то значение. Дэвид задумался, не было ли чего-то странного в том, что он сел на автобус. Мимо пролетела чайка, так близко, что он разглядел ее блестящий черный глаз.

 — Да, — ответил он и понял, что опоздал с ответом.
 — Где ты планировал остановиться? — спросил Уоррен.
 — Не знаю, — ответил Дэвид. 
 
В голове у него проносились воспоминания о поездке. Зачем он вообще сюда приехал? Из-за Джанет. Что, если она не вернется с ним? Придется ли ему ночевать на ее диване? Разрешит ли Роб ему остаться? Он представлял, что доберется до Сан-Франциско быстро, как в кино, где одна сцена плавно перетекает в другую: сначала он в Санта-Барбаре, потом садится в автобус и (раз — и всё) оказывается на Буш-стрит в Сан-Франциско. Он не думал, что каждая минута будет такой долгой и такой реальной.

 — Если хочешь, — сказал Уоррен, — можешь переночевать у меня.

 Дэвид повернулся к нему, преодолевая сопротивление воздуха. Ему потребовалось немало времени, чтобы повернуть голову. 
 
— Спасибо, — сказал он. 
 
Он не собирался оставаться у Уоррена, но не мог придумать, как отказаться. Уоррен был добрым, но странным. Он был похож на ангела, и его нельзя было оценивать по обычным человеческим меркам. Дэвид заметил на его пальцах три серебряных кольца. Пальцы у него были длинные, с крупными костяшками, а ногти — ярко-розовые, здоровые на вид.

 — Всегда пожалуйста, — сказал Уоррен. — С удовольствием. 
 
И протянул Дэвиду косяк.

 Дэвид затянулся и стал искать в голове подходящий способ сказать, что он хочет поблагодарить, но — нет, ему не нужно сегодня нигде ночевать. Все было сложно, и он не хотел никого обидеть. Он вернул косяк и решил, что позже все прояснится.

 Город приближался, они почти пересекли мост. Теперь он мог разглядеть детали зданий, и хотя они все еще были позолочены лучами заходящего солнца, а их окна все еще отливали расплавленным металлом, они уже не казались такими волшебными. На крышах домов были водонапорные башни, в домах — балконы, по улицам ездили машины. Он оглянулся назад, на дорогу, по которой они приехали, и с удивлением увидел, что Оукленд освещен так же, как Сан-Франциско. Здания были поменьше, но они тоже сияли полированным золотом с розовым оттенком.
 
 — Вы знаете, где находится Буш-стрит? — спросил Дэвид.
 — Да, — ответил Уоррен. — А что?
 — Не знаю, — ответил Дэвид. — У меня есть друзья на Буш-стрит, надо бы к ним зайти.
 — Я думал, ты никого не знаешь в городе.
 — Ну, я знаю кое-кого на Буш-стрит.
 — Понятно. Люди на Буш-стрит. 
 
Самокрутка догорела дотла. Уоррен положил ее в пепельницу. Дэвид не мог понять, под кайфом он или нет. Время шло как-то странно. Вот оно, мгновение, а вот уже другое. Они были на мосту, а потом оказались на улице, по обеим сторонам которой возвышались здания.

 — Вот что я тебе скажу, Дэвид, — сказал Уоррен. — Моя квартира по пути на Буш-стрит. Почему бы нам не остановиться там, не привести себя в порядок, а потом я отвезу тебя к твоим друзьям на Буш-стрит? Как тебе такая идея?

 Дэвид смотрел в окно, время шло. Он был в Сан-Франциско. В этом районе в основном располагались склады, вокруг глухие кирпичные стены, а на тротуарах никого. Он был очень голоден. Он решил, что обдолбался. Пора было ответить Уоррену. Больше всего ему хотелось просто посидеть в тишине и понаблюдать за тем, как проходит время, не вмешиваясь в этот процесс. Он двигался слишком медленно, чтобы успевать за временем. 
 
— Ладно, — сказал он Уоррену, потому что это было проще, чем пытаться сказать что-то еще.
 — Хорошо, — сказал Уоррен, и они поехали дальше в тишине, похожей на сладкий сон. 
 
Дэвид смотрел на меняющиеся улицы. Склады сменились винными магазинами и закрытыми закусочными. Закусочная — забавное слово. Он тихонько хихикнул и порадовался, что Уоррен ничего не сказал. Уоррен хороший, он стал еще одним другом в пути. Без него Дэвиду пришлось бы самому преодолевать это расстояние, пробираться по незнакомой местности. Мысль о том, что ему пришлось бы тащиться по тротуару, усыпанному битым стеклом и собачьим дерьмом, заставила его проникнуться ещё большей благодарностью к Уоррену. Он был очень голоден и хотел пить. Во рту пересохло так, что язык прилипал к нёбу.

 Они свернули на оживленную улицу — обычную городскую улицу со всевозможными магазинами и прохожими. Мимо них с грохотом проехал троллейбус — не тот вычурный, что на картинках, а солидный, добротный, выкрашенный в зеленый и коричневый цвета. На перекрестке он пустил синие искры. Троллейбус был забит под завязку. Впереди в сгущающихся сумерках виднелся холм, на котором стояли дома, в некоторых из них горел бледно-лимонный свет. На вершине холма возвышалась гигантская опора ЛЭП — тонкая четырехногая конструкция, выкрашенная в оранжевый и белый цвета, словно насекомое-робот из японского фильма, передающее энергию в город по тонким стальным кабелям. По тротуару трусил желтый пес с синей банданой на шее, лавируя между прохожими.

 Квартира Уоррена находилась на полпути к вершине холма. Они свернули с оживленной улицы в микрорайон с тесно стоящими трехэтажными домами. В некоторых окнах были ромбовидные стекла, другие были выкрашены в яркие цвета. В одном окне Дэвид увидел кактус с единственным красным цветком на верхушке. Или ему показалось, что это кактус.

 Уоррен припарковался на плоской улице на вершине холма. Дэвид заметил, что улица называется Марс, и это показалось ему правильным и логичным. Уоррен ловко втиснул машину на узкое место, оставив по полметра с каждой стороны. 
 
— Та-да, — сказал он. — Вот мы и дома. Пойдем со мной, Дэвид.

 Дэвид медленно вышел из машины. Он явно был под кайфом, и ему становилось все хуже. Одна его нога стояла на бордюре, он вышел из машины. В сумерках виднелось лицо Уоррена, очень бледное и светящееся. Уоррен сказал: 
 
— Идем, идем, — и направился через дорогу. 
 
Дэвид вспомнил, что должен идти за ним. Он не мог придумать, как не пойти — это потребовало бы слишком долгих объяснений. Уже на середине дороги он заметил, что держит в руке рюкзак.

 Уоррен открыл дверь в здание. Синяя дверь. Он стоял в проеме, ожидая Дэвида. Он улыбался. Дэвид понял, что тоже улыбается. Как долго он улыбался? Когда он попытался перестать улыбаться, верхняя губа зацепилась за сухой зуб. Ему еще никогда так не хотелось пить. Он сказал себе, что выпьет стакан воды и пойдет дальше. Когда он проходил мимо Уоррена, тот сказал: 
 
— Добро пожаловать в Дом Ашера[7].
 
 «Дом Ашера» - готический рассказ Э.А. По.

 Они поднялись по лестнице. На верхней площадке друг напротив друга находились две двери. Уоррен вставил ключ в одну из них. На двери под медным глазком была приклеена фотография. Ангел с крыльями, вьющимися золотыми волосами и в солнечных очках.

 Уоррен придержал дверь, и Дэвид вошел. Комната была тускло освещена единственным окном. Уоррен щелкнул выключателем у двери, и свет в комнате пожелтел, но не стал заметно ярче. Источником света был коричневый бумажный зонт, лежавший на полу и подсвеченный сзади. На зонте была надпись на японском.

 — «Копакабана», — сказал Уоррен. — Проходи, ставь вещи на пол.

 Дэвид шагнул одной ногой, потом другой в центр комнаты. Он никогда не видел ничего подобного. Стены были выкрашены в темно-зеленый цвет, а потолок — в серый. Зонт с подсветкой отбрасывал вокруг себя ореол медового света. Мебель — диван и два кресла — была сделана из бамбука и покрыта пышными белыми подушками. В камине стояла ваза с белыми цветами в форме труб.

 — Тебе нравится? — спросил Уоррен.

 — Угу, — ответил Дэвид, хотя ситуация была слишком странной, чтобы говорить о «нравится» или «не нравится». Он понял, что снова улыбается, и поклялся себе, что больше не будет.

 — Итак, — сказал Уоррен. — Ты весь в пыли и поту после дороги и больше всего на свете хочешь принять душ. Верно?

 — Угу. Хм, можно мне стакан воды?

 — Конечно, можно. Есть минеральная вода, если хочешь. Или грейпфрутовый сок.

 — Нет, спасибо. Просто обычную воду.

 — Легко. Иди за мной.

 Дэвид последовал за ним в арочный проем, прошел несколько шагов по короткому темному коридору и оказался на кухне. Уоррен включил свет. Кухня была такой белой, что Дэвид зажмурился. Уоррен достал из шкафа стакан и наполнил его у раковины. Кухня была не намного больше шкафа. Дэвид остался в дверях, потому что вдвоем с Уорреном они бы там не поместились.

 Уоррен бросил в стакан два кубика льда из миниатюрного холодильника, который был ему по пояс. 
 
— Ну вот, — сказал он, протягивая стакан Дэвиду. — До дна.

 Дэвид поднес стакан к губам и осушил его несколькими длинными глотками. Кубики льда стукнули о зубы. Вода словно впиталась в него, как в губку. Когда он закончил, в стакане ничего не осталось.
 
 — О, тебе нравится, да? — спросил Уоррен.

 Дэвид смущенно кивнул.

 — Хочешь еще?

 — Пожалуйста.

 — Не беспокойся, вода течет прямо из крана. 
 
Уоррен выхватил стакан у него из рук и снова наполнил его. На полке над раковиной выстроилась целая коллекция цыплят: белый стеклянный цыпленок в белой стеклянной корзинке, желтый цыпленок и петух в виде солонок и перечниц, металлический цыпленок на колесиках, белый пластиковый цыпленок, который, как знал Дэвид, откладывал пластиковые яйца, если надавить ему на спину. Второй стакан он выпил медленнее. Хотя ему все еще хотелось пить, он не мог заставить себя попросить третий стакан.
 
— А что насчет душа? — спросил Уоррен.

 — Не знаю.

 — Можешь подумать об этом. Спешить некуда.

 — Ладно.

 Уоррен взял у него стакан и снова наполнил его. Дэвид сказал: 
 
— Мне нравится тот, э-э, зонт в другой комнате, — просто чтобы поддержать разговор.

 — Зонт... а, этот. — Уоррен протянул ему наполненный стакан. — Это просто дурацкая штука. Я копил на настоящую лампу.

 — О. 
 
Дэвид отпил воды. Наверное, ему стоило выбрать для комментария что-то другое, а не зонтик, что-то, чем Уоррен гордился бы больше. Всегда сложно предугадать.
 
— Ты уже думал о том, чтобы принять душ? — спросил Уоррен.
 — Угу.
 — И что ты решил?
 — Что ж, я бы не отказался. 
 
Он боялся совершить еще одну ошибку. Он заметил на подбородке у Уоррена выпуклый белый шрам. Он коснулся своего шрама на линии роста волос.
 
— Дальше по коридору. 
 
Уоррен указал направление большим пальцем.

 Дэвид взял рюкзак, который лежал на полу, и пошел по темному коридору. Позади него раздался голос Уоррена. 
 
— Вот эта дверь, — и он вошел в полуприкрытую дверь, ведущую в ванную, и включил свет.

 — Много чистых полотенец, — сказал Уоррен. — Шампунь и все такое. Все предельно просто, обычная ванная. Приятного пользования.

 — Благодарю вас.
 — Не за что. 
 
Он вышел и закрыл дверь.

 Ванная была белой, как и кухня. Дэвид постоял немного посреди нее, огляделся. Над раковиной из стены торчали две изящных белых женских руки. В одной руке, сжатой в кулак, лежали две зубные щетки, в другой — мыло. Можно было предположить, что по ту сторону стены женщина просунула руки сквозь стену, вот только обе руки были левыми. Дэвид выпил еще воды из-под крана, а потом посмотрел на себя в зеркало. Глаза у него покраснели, и только увидев их в зеркале, он понял, что они горят. Он моргнул. Краснота не исчезла. Ему нужно было принять душ. Он поставил рюкзак на крышку унитаза и стал раздеваться.
 
Раздевшись догола, он минуту или две стоял перед зеркалом. Он был очень худым. Он покрутился, разглядывая бугорки на позвоночнике. Затем он наклонился ближе к зеркалу, растянул пальцами губы, обнажив зубы, и большими пальцами надавил на переносицу, чтобы проверить, видны ли очертания черепа. Видны. Это была плохая идея. Он включил воду в душе, который на самом деле был ванной с прозрачной пластиковой шторкой, натянутой на хромированную штангу. На бортике ванны были белые львиные лапки, сжимающие белые шарики. Пока вода нагревалась, он заметил, что у него на вырос второй темный курчавый волосок — прямо рядом с первым.