Золотые штаты

 
 
Она уже была на взводе: сгорбилась, опустила голову, словно собиралась выбить дверь.

 — Дай нам немного передохнуть, Лиззи, ладно? — сказал Роб, и его улыбка стала еще более натянутой.

 Лиззи застыла в напряженной позе, дрожа всем телом, и Дэвид со смешанным чувством страха и радости ждал, когда она закричит. Роб увидит, какая она на самом деле. Но вместо крика она простояла неподвижно на секунду дольше обычного, а потом стала расслабляться. Ее плечи опустились.

 — Ладно, — сказала она. — Но возвращайтесь через десять минут.

 Дэвид никогда не видел, чтобы она так покорялась. Вспышки её гнева были подобны грозе: от них можно защититься, но нельзя ослабить их силу. Он бы не удивился, прикажи Роб дождю пойти с ясного неба. Он невольно проникся уважением к тому, кто мог справиться с Лиззи.
 
— Замётано, — сказал Роб. — Десять минут.

 — Не заходите в воду, пока мы не вернемся, хорошо? — сказала Джанет.

 — Я зайду, — сказала Лиззи, хотя Дэвид знал, что она не собирается заходить в воду глубже, чем по колено, чтобы не намочить волосы.

 Джанет и Роб пошли вдоль кромки воды, не доходя до того места, где волны накатывали на берег, замирали и отступали, оставляя за собой полосы бурой пены и маленькие живые пузырьки, поднимавшиеся из песка. Дэвид заметил, что люди обращают внимание на Роба в костюме. Пышнотелая блондинка, сидевшая, обхватив руками свои большие колени, на полосатом полотенце, смотрела ему вслед, как и худощавый пожилой мужчина, который пробежал мимо, направляясь в сторону Дэвида и Лиззи. Поравнявшись с ними, он улыбнулся, показав неровные желтые зубы, и сказал: 
 
— Каждый день видишь что-нибудь новое.
 
Дэвид и Лиззи не знали, чем себя занять. Дэвид расстелил полотенца в месте, которое показалось ему слишком близким к воде, и переложил их повыше. Он смахнул с них песчинки и расправил уголки. Лиззи сняла шлепанцы и пальцами ног вывела на мокром песке свои инициалы. Джанет и Роб становились все меньше и меньше. Джанет, которая стояла ближе к воде, слегка наклонилась к ветру, и подол ее рубашки развевался, обнажив бирюзовый купальник с двумя диагональными вырезами на бедрах. 
 
Прямо перед Лиззи чайка низко пролетела над водой, скользя по волнам под углом, и ее нижнее крыло задело вздымающуюся поверхность. Лиззи уже несколько раз начертила свои инициалы и теперь работала над полным именем, выводя его размашистым почерком, который она придумала сама. Дэвид переводил взгляд с Джанет на Лиззи и обратно и вдруг ужаснулся размеру океана. Он всегда казался ему дружелюбным, широкой мокрой игровой площадкой, но теперь он видел, как он надвигается на песок, с каждой волной захватывая все больше территории и уже поглотив самые дальние из инициалов Лиззи. 
В любой момент он мог вздыбиться пенной стеной высотой в десять футов и прижать их всех к скале, жадно засосав их тела и оставив после себя только гладкий блестящий песок. Внизу на пляже Роб и Джанет стояли лицом друг к другу. Несмотря на расстояние, Дэвиду показалось, что он увидел, как Роб наклонился и поцеловал воздух рядом с губами Джанет, а та отмахнулась, словно от пчелы. Лиззи закончила писать свое имя и сделала несколько шагов по воде, позволив волнам плескаться у лодыжек. Дэвиду захотелось схватить ее и вытащить обратно на сухой песок.
 
Джанет и Роб вернулись. Когда они подошли достаточно близко, чтобы их можно было услышать, Роб посмотрел на часы и крикнул: 
 
— Девять с половиной минут.

 Дэвид кивнул, не зная, что сказать. Лиззи подошла к Робу и сказала: 
 
— Ты забавно выглядишь в этом костюме.

 — Я знаю, — сказал он. — Я странный человек.

 — Ха-ха, — сказала Джанет.

 Дэвид задумался, не раскрылась ли его вторая ложь о бойфренде. На мгновение ему показалось, что они вот-вот сядут рядом с ним и скажут, что сравнили показания и поняли, что он — источник всех их проблем.

 — Я написала свое имя на песке, — сказала Лиззи таким ясным детским голосом, какого Дэвид не слышал от нее с тех пор, как ей исполнилось шесть.
 
— Уххх тыы, — сказал он.

 — Выглядит неплохо, — сказал ей Роб. — Ты хорошо поработала.

 — Мое настоящее имя — Элизабет, — сказала она. — Можете его прочитать?

 — Оставь нас в покое, Лиззи, — сказал Дэвид. — Ведёшь себя как полная дура.

 — Заткнись, тупица, — сказала она, и Дэвид обрадовался, что она снова стала собой — неприятной.

 — Пойду вытряхну песок из ботинок, — сказал Роб. — Увидимся вечером, ребята.

 — Сегодня? — спросил Дэвид.

 — Он придет на ужин, — сказала Джанет. 
 
Она говорила, глядя куда-то в пустоту — левее от лица Дэвида, расфокусированным взглядом.

 — Ура! — воскликнула Лиззи.

 Дэвид был так удивлён, что, хотя ему и пришла в голову удачная фраза о том, что Лиззи приготовит новую порцию тостов, он её не произнёс.

 — Значит, увидимся вечером, — сказал Роб.

 — Увидимся вечером, — сказала Лиззи.

 — До встречи. 
 
Роб положил руку на плечо Джанет и похлопал по воздуху на расстоянии дюйма от него, как будто на ней был невидимый щит. Затем он зашагал по пляжу в сторону тропы.

 — Итак, все в сборе, — сказала Джанет. — Прошу прощения, что прервала вас. Теперь можно официально начинать день на пляже.

 — Ты правда пригласила его на ужин? — спросил Дэвид.

 — Да, — как ни в чем не бывало ответила Джанет. — Не волнуйся, это скоро закончится. Я просто не могла… ну, я хочу быть к нему справедливой. 
 
Она обхватила себя руками и смотрела, как Роб с трудом поднимается по тропе.

 — Ты не просила его приезжать в Лос-Анджелес, — сказал Дэвид.

 — Ну, может, в каком-то смысле и просила.

 — Оо, — неуверенно протянул Дэвид.

 — Пойдем поплаваем. Ну же, Лиззи.

 Лиззи наблюдала за тем, как Роб взбирается по скале, обхватив себя руками. 
 
— Ладно, — сказала она и не сдвинулась с места.
 

 Они провели несколько часов на пляже, купаясь и загорая. Джанет почти не разговаривала. Она забегала в воду, уплывала так далеко, что казалась не больше чайки, и возвращалась на берег, чтобы лечь на песок. Ее кожа покрылась мурашками, а в волосах запутался обрывок желтой водоросли. Дэвид и Лиззи играли сами по себе. День словно замер, всё ещё не избавившись от ощущения неопределенности — как будто по-настоящему он только-только начинался. Лиззи расхаживала взад-вперед по мокрому песку, отрабатывая разные шаги, а Дэвид собирал ракушки, перья чаек, красивые камни, которые при высыхании становились разочаровывающе серыми и коричневыми, а замысловатые прожилки на них стирались. Он не понимал, зачем она пригласила его на ужин.
 
К часу дня Джанет предположила, что они уже достаточно позагорали и пора возвращаться домой. Чтобы избежать истерики Лиззи, она согласилась пойти в кино. Они собрали вещи, сели в машину и поехали в Санта-Монику в уютной, залитой солнцем тишине.

 Они нашли дневной сеанс фильма с Клинтом Иствудом и сидели вместе в прохладной затхлой темноте, пахнущей плесенью и старым бархатом. В зале сидело не больше дюжины зрителей, и было волнительно находиться в столь запретном месте — даже если бы они не прогуливали школу, ни один порядочный человек не должен ходить в кино в солнечный день. 
 
Дэвид оглядел зал и увидел, что остальные зрители — в основном обычные пожилые люди — безучастно смотрели на экран. Лишь один мужчина, сидевший на два ряда дальше и через несколько кресел от него, вел себя так, будто смотрел фильм, и, судя по всему, это был совсем другой фильм.
В напряженные моменты, когда Клинт сражался сразу с тремя противниками или уворачивался от пуль на мотоцикле, этот мужчина хихикал, словно смотрел комедию. 
Однажды, когда Клинт оказался в самой сложной ситуации, он сказал: 
 
— Смерть коммунистическому пидору. 
 
Дэвид старался не смотреть в его сторону, чтобы не привлечь к себе внимание. У мужчины было крупное бесформенное тело, и казалось, что на нем три рубашки. Голова была слишком мала для бейсболки, которая сползала на брови. Когда Дэвид почувствовал на себе пристальный взгляд мужчины и понял, что через полсекунды их глаза встретятся, он так резко отвернулся к экрану, что у него хрустнула шея.
 
Джанет положила руку на спинку его сиденья. Он наклонился к ней, коснувшись плечом ее ребер. Он заставлял себя не смотреть на нее, боясь, что она уберет руку. На экране Клинт мчался на мотоцикле по горной местности, по которой большинство людей не смогут проехать. Его девушка, широко раскрыв глаза, молча прижалась к нему сзади, пока он заманивал преследующий их вертолет под высоковольтную линию, где тот и загорелся. Дэвид оглянулся на мужчину, который хихикал, и посмотрел на Джанет. Ее лицо озарилось отблеском взрыва.  Кожа побледнела и похолодела, когда вертолет превратился в клубок черных извивающихся червей. Она улыбнулась Дэвиду и убрала руку. Мужчина в бейсболке сказал: 
 
— В следующий раз вам повезет больше, ковбои.
 
9

 Мама сказала Джанет, что на кухне нет ничего, кроме старых костей и клочков волос.

 — Я съезжу в магазин после того, как отвезу вас, — сказала Джанет. 
 
Они забрали маму с работы и теперь возвращались домой по лабиринтам улиц. Когда они подъехали к парковке у здания, мама уже ждала их у входа, обеими руками прижимая к себе сумочку. Они опоздали. Увидев ее в костюме цвета какао на фоне приземистого квадратного здания лососёво-коричневого цвета, в котором она работала, и сжимающую в руках сумочку так, словно это все, что у нее было, Дэвид испытал шок от того, что не узнал ее. Она выглядела такой постаревшей и потерянной. Она могла быть кем угодно.
 
 — Во сколько он приедет?  — спросила она, сидя на заднем сиденье рядом с Лиззи, положив пухлую сумочку на колени.
 
— Не знаю. После семи. 
 
Джанет вела машину одной рукой, и ее бросало из стороны в сторону.
 
— Ну, думаю, мы можем что-нибудь для него приготовить, — сказала мама. — Что-то немудрёное.

 — Вообще-то, я думаю, ужин — это последнее, что его волнует, — сказала Джанет.

 — О, конечно, — сказала мама.

 Джанет высадила их на подъездной дорожке и поехала за продуктами. Мама затолкала Дэвида и Лиззи в дом. 
 
— Если кто-нибудь из школы проедет мимо и увидит вас в купальниках, меня обвинят в соучастии, — сказала она.

 — Ты не хочешь, чтобы Роб пришел к нам на ужин? — спросила Лиззи.

 — Я хочу, чтобы твоя сестра была счастлива, вот и всё, — сказала мама. — А теперь иди в дом.

 — Но Роб хороший, — возразила Лиззи, когда мама, надавив кончиками пальцев на ее худые плечи, подтолкнула ее к входной двери.

 — Конечно, он милый, — сказала мама. — Но это не имеет никакого значения. Я хочу, чтобы вы оба сейчас же побежали наверх и переоделись в нормальную одежду. Macht schnell[4]. 
 
 (нем.) Ну-ка быстро!
Она легонько шлепнула их обоих по задницам, и Лиззи воскликнула: «Ай!» — в знак общего недовольства.

 Поднявшись в свою комнату, Дэвид переоделся в трусы и наполовину натянул джинсы, после чего лег на кровать. Бумажная галактика, приклеенная к потолку, по-прежнему сияла. Папа стоял на кровати в одних носках, прямо там, где сейчас лежал Дэвид, и приклеивал ее. Дэвид помнил ужины с папой, который сидел за столом — огромный, в рубашке с закатанными рукавами — и жевал. Папа пережевывал каждый кусочек с голодным отвращением, как будто во всех блюдах, которые ему подавали, были крошечные косточки. Однажды Лиззи, которая тогда была еще совсем маленькой и не доставала до стола, но отказывалась сидеть в стульчике для кормления, пролила стакан молока, и папа ударил ее по лицу ладонью, большой и плоской, как доска. Все тихо ахнули. В ту долю секунды, когда шок и изумление Лиззи достигли пика, а затем сменились слезами, она посмотрела на отца с такой пронзительной ненавистью, что Дэвид заплакал одновременно с ней — от собственной беспомощности и от уверенности, что единственным ответом отца на такой взгляд будет убийство. Он поднимет шум на весь дом, набросится на них, как обезумевший бог. Вместо этого он воткнул вилку в картофелину, а мама отвела Дэвида и Лиззи доедать ужин на кухню.
 
Дэвид задрал футболку, чтобы посмотреть на свою узкую, выпуклую грудную клетку, окрашенную солнцем в розовый цвет. Иногда он удивлялся, что его тело такое маленькое. Единственный волосок, живущий своей безумной жизнью, торчал из твердого кружка плоти над сердцем. Он потянул за него, но волосок, как всегда, остался на месте, словно пустив корни глубоко внутри. Он вырастет. Волосков станет больше. Это похоже на фильм об оборотнях: трансформация происходила сама собой. Можно бороться с ней до потери пульса, но монстр все равно брал верх, и внезапно он оказывался там, где и хотел быть, — в самом средоточии вещей.
 
Услышав, что Джанет вернулась, Дэвид закончил одеваться. Он вышел из комнаты и спустился вниз, мимо двери Лиззи, из-за которой доносилась песня Beat It. Из кухни слышались приглушенные голоса Джанет и мамы. Он стал тихо красться — не то чтобы собираясь подслушивать, но не зная, как себя вести, боясь оборвать тонкую нить, которая, как ему казалось, протянулась от кухонной двери.

 Подойдя ближе, он услышал, как мама сказала: 
 
— ... сначала всё сделала правильно, вот что.

 Дэвид остановился, но не для того, чтобы слушать.

 — Другим всегда легко говорить такие вещи, — сказала Джанет.

 — Просто будь осторожна. Вот так все и начинается.

 — Ничего не начинается. Я пригласила на ужин мужчину, с которым прожила три года, после чего он ляжет спать на диване. А потом поедет домой.

 У Дэвида пересохло в горле. Никто ничего не говорил о том, что Роб останется у них ночевать.

 — Просто звучит знакомо, вот и всё, — сказала мама.

 — Ну, на этот раз все по-другому. Хочешь знать почему?

 — Да. Расскажи мне.

 — Потому что я поняла, что не люблю Роба. Просто не люблю. В конце концов, это никак не связано с тем, стану я врачом или нет. Главное — когда мне отказали в поступлении в медицинский и когда мы заговорили о браке — да, кстати, я знаю о связи между этими двумя событиями, — так вот, когда речь зашла о свадьбе и, может быть, даже о детях, я посмотрела на него. Я даже помню тот момент: мы стояли в ванной, он только что вышел из душа, а я чистила зубы, и он как бы случайно задел меня бедром, и я подумала: «Он не тот человек». Это произошло само собой, словно кто-то нажал на кнопку. В этом вообще есть какой-то смысл?
 
 — Ну, наверное, да, — сказала мама.

 — Не то чтобы я ждала кого-то красивее, обаятельнее или что-то еще в этом роде. Видит бог, скорее наоборот. Я всегда удивлялась, что он вообще мной заинтересовался, ведь он мог заполучить кого-то получше — ну, мог бы. Он был так чертовски хорош, что это выводило меня из себя. Поэтому я его ударила. Понимаешь, о чем я?

 — Понятия не имею.

 Сердце Дэвида забилось чаще. Джанет не любила Роба, так что опасности не было. Вместо того чтобы зайти на кухню, он на цыпочках поднялся обратно в спальню, радуясь тому, что Роб здесь не при чем. Его не любили, у него не было никаких прав. Проходя мимо Лиззи, Дэвид подумал, что теперь он будет осторожнее, будет добрее к ней и постарается стать таким человеком, который заслуживает любви и которого не нужно выгонять из дома.

 Роб пришел чуть позже семи, с маргаритками в зеленой бумажной упаковке и вином в бледно-зеленой бутылке. Дэвид встретил его у двери.

 — Привет, Роб, — сказал он. 
 
Теперь Роб нравился ему больше. Роб изменился; уменьшился.

 — Привет, дружище, — сказал Роб. — Смотри, я принес цветы для женщин и вино для нас с тобой.

 — О, — сказал Дэвид. 
 
Роб побрился, и его рубашка выглядела так, будто ее постирали. В мультфильме Роб был бы кроликом, который прячется под медвежью шкуру и крадется, пугая всех вокруг, пока шкура не зацепится за гвоздь, и кролик не продолжит путь, рыча и огрызаясь, даже не подозревая, что его раскрыли.

 Лиззи крикнула сверху: 
 
— Это Роб?

 — Привет, Лиззи, — поздоровался Роб.

 Они оба услышали, как она торопливо идет по коридору из ванной в свою комнату.

 — Она целый час пыталась накраситься, — сказал Дэвид. — Накрасила губы маминой помадой, а мама заставила ее стереть помаду, а потом она снова ее накрасила. Они сильно поссорились.

 — Мне вообще-то нравятся естественная красота, — сказал Роб. — Как насчет того, чтобы я оставил все это на кухне? 
 
Он взмахнул цветами и бутылкой, пожав плечами, словно демонстрируя, что у него самые безобидные намерения.

 — Пойдем, — сказал Дэвид, и Роб послушно последовал за ним на кухню.

 Мама и Джанет готовили ужин. Мама стояла у духовки, прикрыв руку огромной прихваткой в цветочек, а Джанет что-то взбивала венчиком в одной из синих мисок.

 — Вот он, — сказал Дэвид и подумал, что это странное заявление.

 — Добрый вечер, дамы, — сказал Роб.

 Джанет и мама, казалось, неразрывно связаны, как единое целое, хотя и стояли в противоположных концах кухни. Дэвид не удивился бы, услышь он, как они заговорили в унисон.

 Джанет сказала: 
 
— Привет!
 
 А мама чуть позже добавила:
 
 — Добрый вечер, Роб. 
 
На маме были бордовые брюки и блузка с рюшами, которая была ей велика; на Джанет — тонкая розовая рубашка без рукавов и бежевые брюки, подпоясанные тонким тканевым поясом. Она отложила венчик и взяла из рук Роба вино и цветы. Она сказала: 
 
— Спасибо, они очень милые, — без всякого выражения, как будто не ожидала ничего другого. 
 
На какое-то мгновение Дэвид почувствовал, что с Робом у него больше общего, чем с Джанет или мамой.

 — Здесь здорово пахнет, — сказал Роб. 
 
Он демонстративно принюхался.

 — Просто запекла свиные отбивные, — сказала мама. — Ничего особенного. 
 
Она закончила возиться с противнем и закрыла дверцу духовки с той решительностью, с которой обращалась со знакомыми предметами.

 — Для голодного человека это немалое дело, — сказал Роб.

 Джанет поискала в шкафах вазу, чтобы поставить в нее маргаритки. Она нашла старую белую вазу на тяжелой ножке, украшенную шипами, и наполнила ее в раковине. Глядя на то, как спокойно и деловито она это делает, Дэвид вдруг почувствовал, что какая-то его часть сливается с частью Роба, и понял, что такая простая вещь, как то, что девушка знает, где хранятся вазы, заставляет тебя почувствовать себя неловко и не в своей тарелке.

 — Чем ты занимался весь день? — спросила Джанет.

 — Купил одноразовую бритву и побрился на заправке Texaco, — сказал он. — Потом пошел в прачечную самообслуживания и постирал рубашку. Можете себе представить: я сидел там в два часа дня в одних брюках и пиджаке. Если увидите мужчин в пиджаках без рубашки, — знайте, что это я положил начало этой моде.

 Мама и Джанет одобрительно рассмеялись, а Роб широко улыбнулся, обнажив десны.

 — Не хочешь чего-нибудь выпить? — спросила мама. — Я точно не знаю, что у нас есть. У меня есть немного бренди, а ещё — всё, что тут накопилось за эти годы.

 — Я пью всё подряд, — сказал Роб.

 Джанет, поставив маргаритки в вазу, подошла к самому дальнему шкафу, где хранилось спиртное. 
 
— Бренди, мятный ликер, — объявила она. — Сладкий херес, что-то в бутылке в форме рыбки, немного драмбуи, боже мой, мама, кажется, я помню эту бутылку с детства, а вот еще — бутылка Old Bushmill’s.

 — Bushmill’s, пожалуйста, — ухмыльнулся Роб с таким невозмутимым видом, что Дэвид заподозрил неладное. Он время от времени просматривал ассортимент и не припоминал, чтобы там было что-нибудь под названием Old Bushmill’s. Бутылка, которую принесла Джанет, выглядела как новенькая.
 
— Я могу чем-то помочь? — спросил Роб.

 — Можешь не путаться под ногами, — сказала ему мама.

 Джанет протянула ему стакан с янтарным ликером и льдом, и он принял его с понимающей улыбкой. Джанет не улыбнулась в ответ. Она вернулась к своей миске и венчику.

 — За всю семью Старк, — сказал Роб, поднимая свой бокал. — За хороших людей.

 Наступило молчание. Роб посмотрел на мультяшный рисунок на холодильнике и усмехнулся, как будто никогда прежде его не видел. Когда вошла Лиззи, все четверо с благодарностью повернулись к ней.

 — А вот и она, — сказал Роб.

 В конце концов Лиззи остановилась на своем старом лучшем платье, которое было ей немного тесновато. Под мышками рукава собирались в тугие складки, похожие на сосиски. Дэвид мог представить, через какие мучительные сомнения ей пришлось пройти.  У нее было новое платье, которое сидело лучше, но это, старое, фиолетовое в синюю крапинку, как конфетти, она считала волшебным, лучшим из всех, что у нее когда-либо были. Она решила рискнуть. Кожа вокруг губ была в пятнах и опухшая — она еще раз накрасила губы маминой помадой, а потом, передумав, стерла ее салфеткой.

 Лиззи не стала разговаривать с Робом. Вместо этого она подошла к Джанет и спросила: 
 
— Что это ты готовишь?

 — Просто заправку для салата, милая, — ответила Джанет.

 Лиззи понаблюдала за происходящим и сказала: 
 
— Не стоит класть столько соли.

 Джанет постучала венчиком по краю миски три раза. 
 
— Вот что я тебе скажу, милая, — сказала она. — Доведи-ка заправку до готовности по своему фирменному рецепту, а я пока развлеку нашего гостя. Как тебе такое?
 
 Она протянула венчик Лиззи.

 — Не хочу, — сказала Лиззи.

 — Давай. У тебя получается гораздо лучше, чем у меня. 
 
Она сунула венчик в руку Лиззи. Лиззи, оказавшись в безвыходном положении, сказала: 
 
— Ну ладно, — и принялась делать вид, что знает, как готовить заправку для салата.

 Джанет подошла к Робу и Дэвиду, проведя руками по бедрам. 
 
— Пойдём в гостиную, мужчины, — сказала она. — Меня только что отпустили.

 Все трое вошли в гостиную: Джанет шла впереди, а Роб и Дэвид — следом. Мужчины. Дэвид мысленно повторил это слово. Ну же, мужчины. Он и Роб.

 Джанет обошла диван и села в оранжевое кресло, где никто не мог сесть рядом. Это кресло стояло в доме почти столько же, сколько Дэвид себя помнил, — с тех времен, когда вся мебель в доме была такой: с подлокотниками и ножками из дерева кофейного цвета, а стыки скреплены шестиугольными шляпками черных гвоздей размером с четвертак. После ухода отца мама начала покупать новую мебель, но потом жалела о своем выборе, и вот уже много лет дом застыл в недостильности. Диван представлял собой пару тонких подушек из серой мешковины, которые держались на четырех тонких ножках. Мама сказала, что однажды, когда ей улыбнется удача, она выбросит все это и начнет с чистого листа.
 
Роб сел на диван, Дэвид последовал его примеру. 
 
— И вот я здесь, с букетом и всем прочим, прямо как поклонник, — сказал Роб.

 Джанет сидела, обхватив обеими руками подлокотники кресла, и не отрывала ног от пола. 
 
— Мне не нужен поклонник, — сказала она.

 — В наши дни такое можно услышать от многих женщин, — сказал Роб. — Как поживает твой второй парень?

 У Дэвида кровь застыла в жилах. В ушах зазвенело.

 Джанет помолчала, улыбнулась и сказала: 
 
— Хорошо. Со всеми остальными моими парнями все в порядке, спасибо.

 — Хорошо, — сказал Роб. — Рад это слышать.

 — Как поживают твои другие девушки? — спросила его Джанет. — Как продвигается диссертация стриптизерши?

 — Она мне надоела, — сказал Роб, потягивая свой напиток. — Я подумываю от нее избавиться.

 Полная бессмыслица. Неужели у Джанет действительно был другой парень? Неужели Дэвид наугад попал в точку?

 — Не избавляйся от нее, — сказала Джанет. — Она может тебе пригодиться.

 — Не думаю. Я точно знаю, кто мне нужен.

 — Думаю, ты просто чувствуешь себя виноватым, — сказала она.

 — И в чем я должен чувствовать себя виноватым?

 — Вот вам и красноречивое заявление. 
 
 Джанет встала, как давно собиралась. 
 
— Прошу прощения, — сказала она театральным шепотом. — Пойду проверю, как там заправка для салата.

 — Будь так добра, — прошептал Роб в ответ. 
 
Хотя Дэвид считал, что Лиззи нужно призвать к ответу за её выходки, ему претила мысль о том, что у Роба и Джанет сложилось о ней тайное мнение, отличное от реальности. Джанет вышла из комнаты, оставив Дэвида и Роба сидеть на диване.

 Роб вытянул свою длинную руку вдоль спинки сиденья. Его пальцы коснулись выступающей ключицы Дэвида, и тот машинально отодвинулся.
 
— Я тебя нервирую, дружище? — спросил Роб.

 — Нет, — ответил Дэвид.

 — Хорошо. Я твой друг, я не должен тебя нервировать. Скажи мне, Дэвид. Ты правда выдумал, что у Джанет есть парень?

 Вот оно. Лицо Дэвида вспыхнуло, и он услышал свой голос: 
 
— Угу.

 Выражение лица Роба не изменилось, его натянутая улыбка оставалась неизменной. 
 
— Серьёзно? — спросил он.

 Дэвид кивнул. Он боялся, что на глаза навернутся слезы, если он заговорит. Он напрягся, словно готовясь к удару.

 — Ну, не страшно, — сказал Роб и рассмеялся, как будто это была хорошая шутка, что-то забавное. — Я никому не скажу.

 — Оо, — сказал Дэвид.

 — Я и сам кое-что рассказывал, — ответил Роб. — По правде говоря, это одна из тех вещей, за которые платят юристам.

 — Угу, — ответил Дэвид. 
 
На один краткий, волнующий миг он полюбил Роба. Он смотрел на рубашку Роба влажными глазами, больше всего на свете желая уткнуться лицом в белоснежный хлопок. Через мгновение он спросил: 
 
— Можно мне глотнуть из твоего стакана?

 — Думаю, глоток тебе не повредит, — сказал Роб. — Только никому не говори.

 — Не скажу. 
 
 Дэвид взял стакан из рук Роба и сделал осторожный глоток, совсем небольшой, чтобы не рисковать.

 — Рад, что ты ценишь правильные вещи, Дэвид, дружище, — сказал он, и Дэвид полюбил его еще сильнее, хотя и понимал, что в его голосе звучит насмешка. 
 
Как он мог так ошибаться насчет Роба?

 Джанет вернулась, и Дэвид протянул стакан с виски Робу. 
 
— Не позволяй ему уговорить себя напоить его, — сказала она.

 — Дэвид меня не уговаривает, — улыбнулся Роб. — Как дела на кухне?

 — Нормально, если тебе нравится кетчуп в салате. Притворись, что тебе нравится, иначе будет сцена, от которой у тебя волосы встанут дыбом.

 — Ей многое сходит с рук, да? — сказал Роб. 
 
Дэвид с благодарностью подумал: «Наконец-то. Кто-то кроме меня понял, какая Лиззи на самом деле».

 — Пожалуйста, не делай выводов о том, чего не понимаешь, — сказала Джанет. — Скажем так: с ней в детстве обошлись немного сурово. С некоторыми другими людьми тоже. Ты готов к ужину?

 — Умираю с голоду, — сказал Роб и улыбнулся ей.
 
Дэвид представил, как Роб так же улыбается ему.

 Кажется, за ужином все отлично провели время. Мама расслабилась и к десерту уже рассказывала анекдоты, в том числе один длинный, который Дэвид не дослушал до конца. Что-то про Моисея и говорящую собаку. Дэвид смеялся вместе со всеми для приличия, а потом Роб рассказал более простой анекдот про двух поляков, которые прыгали с парашютом. Рассказывая, он смотрел на Дэвида, и тому стоило огромного труда сдержать нервную усмешку. Анекдот показался ему очень смешным.

 Джанет не особо смеялась.  Она улыбнулась, склонив голову набок, а когда остальные перестали смеяться, спросила: 
 
— Это тебе кто-то из сотрудников фирмы рассказал?

 — Кажется, да, — ответил Роб. — А почему ты спрашиваешь?

 — Просто это не похоже на твои шутки, вот и все. Раньше ты шутил по-другому.

 — Люди меняются, — сказал он ей.

 — Кто бы говорил.

 — Кто-нибудь хочет еще кофе? — спросила мама. — Роб? Еще чаю? 
 
— Да, пожалуйста, — ответил Роб.

 — Нет, спасибо, — ответила Джанет. 
 
Она положила ладонь на кофейную чашку и посмотрела на Роба.

 — Что-то не так с моим лицом? — спросил он.

 — Я просто пытаюсь тебя вспомнить, — сказала она.

 — Я сижу прямо перед тобой.

 Лиззи спросила: 
 
— Роб, ты умеешь играть в «Сумасшедшие восьмёрки»?»
 
 — Нет, но, думаю, я смогу научиться.

 — Не позволяй Лиззи учить тебя, — сказал Дэвид. — Она не расскажет тебе и половины правил до начала игры. Я тебя научу.

 — Я научу, — сказала Лиззи.

 — Нет, я.

 — Я.

 — Через пару минут я заткну вам обоим рты, — сказала мама. 
 
Она пошла на кухню за чаем.

 — Может, вы вдвоем меня научите, — сказал Роб.

 — Я расскажу тебе все, о чем Лиззи умалчивает, — сказал Дэвид.
 
Лиззи выпятила нижнюю губу, и он отвернулся, поморщившись, как будто она слишком уродлива, чтобы на неё смотреть. Повернув голову, он заметил, что Джанет с грустной улыбкой наблюдает за Робом, всё ещё прикрывая рукой пустую чашку.
 
Они все вместе играли в «Сумасшедшие восьмерки»  за обеденным столом. Дэвид, помня о своем обещании, старался не ссориться с Лиззи, хотя и знал, что она жульничает. Пока они играли, Дэвид обратил внимание на запястья Роба — они были тоньше, чем можно было ожидать, и покрыты тонкими рыжеватыми волосками, которые слегка загибались, образуя единую серповидную линию. Пальцы Роба, державшие карты, были длинными и изящными, с пучками более светлых волосков на костяшках. У самого Дэвида пальцы были розовыми и короткими. Когда говорили что-то смешное, Дэвид широко улыбался, приподнимая верхнюю губу так, что обнажались десны.
 
Однажды, проиграв три раздачи подряд, Лиззи спросила его: 
 
— Почему ты улыбаешься, как обезьяна?

 — Почему от тебя пахнет рыбой? — спросил он и решил, что перемирие было дурацкой затеей. 
Нельзя быть милым с такими, как Лиззи.

 Когда им надоело играть в карты, они пошли в гостиную смотреть телевизор. Лиззи разрешили не ложиться до конца сериала «Династия», но не дольше. Она обиженно плюхнулась на диван рядом с Робом, не решаясь настаивать, потому что «Династия» и так шла уже на полчаса дольше обычного. Дэвид быстро пристроился с другой стороны от Роба и впервые заметил, что из-под его одеколона проступает более сильный запах — что-то вроде карандашной стружки, когда точилка пустеет.

 Джанет и мама сидели в двух оранжевых креслах. Джанет принесла остатки своего вина, а Роб пил очередную бутылку Old Bushmill’s. Время от времени он молча передавал бутылку Дэвиду, словно между ними было какое-то тайное соглашение, и Дэвид делал большие рисковые глотки. Все казалось таким надежным и прекрасным; он был счастлив просто сидеть на диване и потягивать напиток Роба.

 Когда серия закончилась, Лиззи отвели наверх и уложили в постель. Дэвид думал, что она поцелует Роба на ночь, но она была унижена тем, что ей пришлось уйти первой, и вообще с ним не разговаривала. Она просто с шумом поднялась наверх. Дэвид так хорошо знал, что она будет потом сожалеть об этом, что почти физически ощущал сожаление, просачивающееся сквозь потолок, как вода из неплотно закрытого крана.

 Ему самому не нужно было ложиться спать еще час, и он наслаждался своей единственной неоспоримой привилегией. Он старше Лиззи и всегда будет старше. Она ничего не могла сделать, чтобы сравняться с ним в возрасте. Он еще раз отпил из бокала Роба, и в этот момент на экране появилась ведущая новостей, та самая, у которой волосы были собраны в идеальный пучок сбоку, и взволнованно и искренне сказала: «Добрый вечер. Сегодня на пресс-конференции президент Рейган объявил о намерении увеличить бюджет министерства обороны на десять миллиардов долларов в 1985 году.  Подробнее об этом и других новостях в 23:00.

 — Ничтожество, — сказала Джанет.

 — Ты имеешь в виду Рейгана или эту женщину? — спросила мама.

 — О, обоих. Не думаю, что в мире когда-либо было столько ничтожеств и придурков, сколько сейчас.
 
Ведущую сменила реклама с пожилыми дамами, которые с восторгом мяли туалетную бумагу. 
 
Роб сказал: 
 
— Придурков всегда полно. Просто теперь мы научились их вычислять.

 — Я всегда их распознавала, — сказала Джанет.

 — Не знаю, — сказала мама. — Кажется, чем старше становишься, тем сложнее. Со времён — оххх — Кеннеди каждые четыре года я голосую за нового придурка. Но и он в каком-то смысле тоже был придурком.

 — У каждого свои причины, — сказал Роб.

 Реклама туалетной бумаги сменилась роликом про кофе, в которой муж морщился над чашкой так, словно в ней плавало крысиное дерьмо. Дэвиду это показалось забавным. Но он сдержался, потому что разговор рядом с ним становился серьезным.

 — Но когда мы все стали такими чертовски рассудительными? — спросила Джанет. — В какой момент мы просто пожали плечами и сказали: «Да и черт с ним, с этим ничего не поделаешь, у каждого свои причины?»

 — Так было всегда, — сказал Роб.

 Дэвид взял стакан из рук Роба и сделал еще один глоток, а потом еще. Новый кофе понравился мужу больше. Он закрыл глаза и причмокнул, словно это было самое вкусное, что он когда-либо пробовал. Из сжатых губ Дэвида вырвался сдавленный смешок, словно воздух вышел из воздушного шарика. У него в голове крутилась альтернативная версия рекламы. Жена спрашивает: «Дорогой, что не так с моим кофе?», а муж отвечает: «Да в нем крысиное дерьмо». Он не мог не думать об этом.

 — По-моему, это уже похоже на переписывание истории, — сказала Джанет. 
 
Дэвид посмотрел на нее с напускной серьезностью, подумав: «Хм, прямо как профессор». Это тоже показалось забавным. Его охватило приятное тепло, которое зародилось в крови и покалывало кожу изнутри. Все было так хорошо и так естественно. Пока остальные разговаривали, Дэвид сидел и наслаждался знакомым ощущением от жесткой серой ткани дивана. Это был идеальный диван, и он принадлежал ему. Его диван — лучший из всех возможных.
 
Роб что-то говорил об индейских резервациях, о том, что индейцы вообще-то не хотели, чтобы им помогали толпы белых детей, и что для индейцев все это было издевательством.
 
Дэвид посмотрел на маму, которая следила за разговором, словно за теннисным матчем, только очень серьезным — в котором мяч мог взорваться в любую секунду и убить того, на чьей стороне сетки находился. Она была так прекрасна. И она была его. Его идеальная мать. Он хорошенько обдумал этот факт, чтобы не забыть.
 
— По-моему, это просто чушь, — сказала Джанет.

 Вот, милая, попробуй этот кофе. Ммм, именно такой я и люблю, без крысиного помета.

 Дэвид сдерживал смех, пока не почувствовал, что голова вот-вот взорвется. Но в момент блаженного расслабления смех вырвался через нос. Он фыркнул, и этот звук показался ему забавным. Он смеялся так сильно, что у него перехватило дыхание, и стакан Роба, который он все еще держал в руке, выплеснулся на рубашку.
 
— Эй, что тут смешного? — спросил Роб.

 — Погоди, он же пьян, — сказала мама.

 — Дэвид? — Джанет вопросительно посмотрела на него. — Черт, так и есть, да?

 Эта идея пришлась ему по душе. Он был пьян. Он перебрался в другую страну — ту, которую давно хотел посетить. Вот оно. Теплое невесомое чувство, будто все твое существо находится в голове, а все вокруг такое маленькое и забавное. Забавное. Он просто не мог перестать смеяться.
 
— Ого, — сказал Роб, вынимая стакан из его руки. — Боже, я и не подозревал.

 Дэвид хотел сказать им: «Подождите, я всё ещё здесь» — потому что они вели себя так, будто он полностью изменился, хотя на самом деле он просто стал чуть выше и теперь лучше понимал всю нелепость происходящего. Но он так хохотал, что не мог говорить.

 — В кровать, — сказала мама. — Кто-нибудь, встаньте с другой стороны, он слишком тяжелый для меня одной.

 Роб с трудом поднял его на ноги (Роб не такой уж сильный!), и, хотя Дэвид был уверен, что вполне может идти сам, он признал себя опьяневшим и позволил маме с Робом вести себя, то ли неся, то ли волоча. Смех превратился в нечто другое, в комок, застрявший в горле, но он продолжал смеяться, боясь, что не сможет ничего сказать, если остановится. Пока мама и Роб вели его наверх, он продолжал смеяться, пока смех не вырвался из-под его контроля и не повис в воздухе над их головами, словно призрак. К тому времени, как они добрались до верхней ступеньки (лестница была одновременно невероятно длинной и короткой, огромное расстояние преодолевалось в одно мгновение), твердый шарик скользнул в его живот, который сжался и задрожал. Первый позыв случился так быстро, что он успел лишь на мгновение перестать смеяться, застыв на верхней ступеньке лестницы, удерживаемый сильными руками. В этот краткий миг он увидел себя, свои точные размеры и форму, свое место в мире, а затем наклонился вперед, и его вырвало — коричневая полоса с вкраплениями растеклась по ковру. Он услышал, как мама убийственно спокойным голосом сказала: 
 
— В ванную.

 Его отвели в ванную, и ему удалось сдерживать вторую волну рвоты, пока они не добрались до места. С его подбородка свисала густая слюна. Мама поддерживала его за плечи, пока он склонился над белым блестящим унитазом. Его рвало снова и снова, но ком в животе никак не выходил. Он едва расслышал донесшийся сверху голос Роба: 
 
— Прости, боже, я думать не думал... 
 
Мама ответила:
 
— Ничего страшного, он пытался напиться с девяти лет. Теперь он знает, каково это.

 Когда тошнота наконец отступила, превратившись в твердую неподвижную субстанцию в желудке, мама сняла с него рубашку и вымыла его лицо и грудь над раковиной. Он увидел свое отражение в зеркале и удивился. Глаза смотрели на него как будто со стороны. Он заметил, что они карие с золотистыми крапинами. В ярком белом свете кожа казалась серой. После того как мама вытерла его насухо полотенцем, от которого на обнаженной груди остались красные разводы, она вывела его в коридор и повела в комнату. Джанет и Роб стояли в коридоре, прижавшись друг к другу, и когда Дэвид сделал первые неуверенные шаги в их сторону, Джанет подошла к нему, пригладила ему волосы и сказала:
 
— Что ж, думаю, сегодня ты стал мужчиной.
 
Он слабо улыбнулся и взглянул на Роба, который стоял, засунув руки в карманы, и выглядел виноватым. Сознание Дэвида словно выпорхнуло из тела, и он с болью подумал о том, что Роба отвергнут, что его отправят домой в Сан-Франциско. Он должен уйти. Джанет недостаточно его любит. Но все это было так печально. Когда Дэвида вели по коридору, он сказал более низким голосом, чем обычно:
 
 — Прости, Роб!
 
А Роб ответил: 
 
— Брось. Это моя вина.
 

 Дэвид спал без сновидений и проснулся в темноте, с пересохшим горлом и тошнотой. Хотелось пить, но он долго лежал неподвижно, смутно думая о том, что в воздухе его комнаты витает болезнь и если он пошевелится, она почувствует его и набросится.

 Сегодня ночью койоты были далеко, их вой был слабым, как крики птиц в горах. На большом расстоянии они казались голосами гагар. Дэвид слушал их и удивлялся тому, что напился пива. Пьяный. А ещё его вырвало у всех на глазах, и маме пришлось потом его отмывать. Он не мог решить, считать ли себя достойным звания интересного преступника или дураком, или и тем и другим сразу. По крайней мере, Лиззи его не видела.

 Он услышал шаги на лестнице. Кто бы это ни был, он уверенно ступил на пятую ступеньку, которая скрипнула. Дэвид сел, и его снова затошнило. Когда в голове прояснилось, шаги стихли на верхней площадке. Он вскочил с кровати и бросился к двери.

 Роб медленно шел по темному коридору, напряженно вглядываясь в темноту и выставив перед собой правую руку, словно отмахиваясь от препятствий. На нем были брюки, но не было рубашки. Если он и заметил Дэвида, то никак этого не показал. Дэвид целую секунду стоял в дверном проеме, глядя на приближающегося к нему крупного темного мужчину, чьи волосы и широкие плечи виднелись в слабом холодном свете, проникавшем через единственное окно в дальнем конце коридора. Дэвиду показалось, что Роб заметил его и сейчас подойдет и пошутит насчет того, что он напился. Они с Робом будут сидеть в темноте и травить пьяные анекдоты. Он старался придумать что-нибудь заранее.

 Роб остановился у двери Джанет и замер, готовый постучать, но не постучав. Дэвид тихо позвал Роба по имени, чтобы сказать, что он ошибся дверью. Роб повернул к Дэвиду свое крупное, неразличимое в полумраке лицо. Его голос прошипел: 
 
— Возвращайся в свою комнату.

 Дэвид повиновался мгновенно, не раздумывая, как мышь, юркнув в норку. Он стоял в своей комнате за закрытой дверью, чувствуя, как учащается пульс. Он услышал, как Роб открывает дверь к Джанет.

 После паузы сквозь стену донесся гул их голосов. Сначала голос Роба, затем Джанет — низкий и высокий, чередующийся поток звуков, слишком разных, чтобы походить на музыку. Рычание Роба продолжалось, ответный шепот Джанет стал короче. Дэвид отошел от двери к общей стене и прошелся взад-вперед вдоль неё, ища место, откуда звук шёл сильнее. Он не мог разобрать ни единого слова. Кровь бешено запульсировала в жилах, и он стал кружить у стены, как загнанный зверь в поисках выхода, не в силах представить, что выхода может и не быть, снова и снова проверяя одни и те же места.
 
Голоса сменялись ритмичнее, но не стали громче. Они участились, стали настойчивее. Решив, что лучше всего слышно в дальнем углу между комодом и внешней стеной, Дэвид втиснулся в узкое пространство и прижался ухом к обоям. Он боялся, что они почувствуют его присутствие. Казалось невероятным, что он так хорошо их слышит, а они его — нет. Теперь их голоса сменяли друг друга с бешеной скоростью: Роб, Джанет, Роб, Джанет, Роб. Дэвиду показалось, что они дерутся. Он не представлял, что делать. Он прижался к стене, словно надеясь протиснуться сквозь нее.
 
Голоса стихли. Шум по ту сторону стены прекратился, и через мгновение Дэвид услышал, как открылась и закрылась дверь в комнату Джанет. Он испугался, что они вышли вместе, но нет, в комнате скрипнули пружины кровати — она была там. Роб ушел один. Дэвид подошел к своей двери и прислушался, затаив дыхание. Скрипнула пятая ступенька. Роб вернулся вниз.

 Ему и в голову не приходило, что Роб вот так ворвется в дом. Наверху, где мама ходила только в бюстгальтере и поясе, протекала самая сокровенная жизнь Старков. Дэвид лег на кровать, и ему показалось, что кровать, такая теплая и с таким знакомым запахом, тронута Робом. Он лежал и ждал, когда раздастся звук шагов Роба. Если Роб снова поднимется наверх, Дэвид будет готов. Он не позволит убрать себя с дороги.
 
Он не спал больше часа, а когда заснул, это произошло против его воли. Он изо всех сил старался держать глаза открытыми, но его разум уносился в яркие сновидения, пока даже простая мысль «Не засыпай» не превратилась в головокружительное ощущение полета, ветра, серого неба и каменного здания с башенками и железными воротами с шипами, которое, как ему казалось, он когда-то видел. Его сон стал глубже, и когда он проснулся, то понял, что ему приснился очередной кошмар: что-то о тьме, которая расползалась по гнилым листьям на лесной подстилке, жадно высматривая свет.

 Утром от Роба осталась только стопка одеял, простыней и подушка, аккуратно сложенные на краю дивана. Мама приготовила завтрак для Дэвида и Лиззи, а Джанет осталась в постели. 
 
— Не знаю, во сколько ушел Роб, — сказала мама, взбивая яйца. — Я его не слышала, а вы?
 
— Нет, — ответил Дэвид. 
 
Они с Лиззи сидели за столом. Лиззи водила зубцами вилки по краю тарелки и молчала.

 — Ну, он, наверное, уже на полпути в Санта-Барбару, — сказала мама. 
 
Она взбивала яйца, приговаривая «лап-лап-лап», как делала всегда.

 — Наверное, да, — сказал Дэвид. — Он вёл себя странно.

 Лиззи с такой силой провела вилкой по столу, что на нем остались тонкие завитки стружки, похожие на вопросительные знаки. 
 
— Эй, — сказал Дэвид. — Лиззи царапает стол.

 — Заткнись, придурок, — сказала она. 
 
Она схватилась за вилку и посмотрела на Дэвида с такой ненавистью, что он подумал: сейчас перепрыгнет через стол и ударит его. 
 
Он спросил: «Мам?» — просто убедиться, что она в порядке.

 — Пожалуйста, не убивайте друг друга, — сказала она. 
 
Она помешала яйца на сковороде. 
 
— Лиззи, не ломай мебель, я только за нее расплатилась.

 Лицо Лиззи осунулось, как будто из него выпустили весь воздух. Она моргнула и смахнула по слезе с каждого глаза. Затем встала и медленно вышла из кухни, все еще крепко сжимая вилку. Было слышно, как она медленно поднимается по лестнице.

 — Что с ней такое? — спросил Дэвид.

 — Не волнуйся, — сказала мама. — Просто позавтракай и иди в школу. Я присмотрю за Лиззи.

 Она поставила перед ним тарелку с яичницей и тостами и ушла наверх. Дэвид сидел один. Какое-то время он возил яичницу по тарелке, потом выбросил ее в мусорное ведро и накрыл несколькими скомканными бумажными полотенцами. Он достал из холодильника пакет молока, стоял и пил молоко большими глотками, от которых у него разболелась голова — пока холодный воздух обдувал его брюки и ботинки.  Потом поставил пакет обратно. Он был удивлен и немного разочарован тем, что не чувствует похмелья.

 У Дэвида тупо болело в груди, его знобило, будто на шее висел мешок с мокрыми листьями, и он подумал, что, наверное, это и есть похмелье. Все оказалось не так страшно, как он себе представлял. Выходя из кухни, он посмотрел на свое отражение в тостере и увидел, что с лицом все в порядке. Он попробовал улыбнуться по-новому — криво, поджав губы, как Гонзо в «Ловце Джо».

 Он взял учебники, ланч и записку, которую написала мама, объясняя его вчерашнее отсутствие. На улице было обычное утро: высокое бледное небо и стая круглых пухлых облаков прямо над крышами. Горизонт только начинал густеть от дневного смога.

 Дэвид оглядел улицу в поисках машины Роба. Ее не было; он увидел лишь вереницу Camaro, Maveriks, Gremlins. Должно быть, Роб уже на полпути к Санта-Барбаре. Все кончено. Джанет может начинать готовиться к поступлению в медицинский, а Дэвиду остается беспокоиться только о Билли. Светило солнце, и он шел по знакомой, усаженной деревьями улице, размахивая руками (своими собственными!), и их крошечные золотистые волоски ловили солнечные блики, пробивавшиеся сквозь ветви деревьев.

 Он решил, что сегодня попытается поговорить с Билли. Они были лучшими друзьями со второго класса, видели друг друга голыми — не мог же Билли просто взять и превратиться в кого-то другого, в незнакомца. По дороге в школу Дэвид обдумывал, как завести этот разговор. Он подойдет к Билли без страха и скажет что-нибудь вроде: «Не сходи с ума, Билли, ты же знаешь, какие мы с тобой друзья». Что-то в этом роде. Он представил себе лицо Билли, когда тот будет колебаться, обдумывая ответ. «Да ладно тебе», — говорил Дэвид, и Билли неохотно улыбался. Когда Билли улыбался, он не мог себя сдержать, это было как наваждение. Вспоминая Билли, который изо всех сил старался сохранять серьезность, но в конце концов всегда поддавался силе дружбы или хорошей шутке, Дэвид радовался тому, что все ещё возможно.
 
Ему стало так хорошо, что он начал напевать. Первой песней, которая пришла на ум, была «Beat It», и он напевал ее вполголоса. Он попробовал новую походку, более пружинистую, больше похожую на танцевальную, как будто шнурок, обвязанный вокруг груди, слегка приподнимал его.
_______________

 Удар пришелся ему в лопатку, и он пролетел три гигантских шага, прежде чем рухнул на четвереньки. Казалось, что не он упал, а тротуар вздыбился и столкнулся с ним. На мгновение поверхность асфальта стала вертикальной, и он врезался в нее, как в стену. Что-то тяжелое упало ему на спину, и он узнал этот запах. Билли. Руки потянулись к его шее, и, хотя он извивался как угорь, пальцы сомкнулись на его трахее. Он пополз по траве, но сильные короткие пальцы впились в него ещё крепче, и он инстинктивно понял: сопротивление бесполезно, остается только обмякнуть. Он рухнул на траву, локти заскользили по скользкой как воск поверхности. Две руки потянули его голову за шею так, что ему показалось, будто она вот-вот треснет, а потом опустили. Он увидел лужайку, похожую на миниатюрный пейзаж, где каждая травинка отбрасывала тень. Ему удалось прижать подбородок к груди, чтобы удар пришелся на лоб, и когда голова ударилась о землю, перед закрытыми глазами вспыхнул ослепительно белый свет. 
 
Билли снова поднял его голову и немного ослабил хватку, не зная, насколько серьезны повреждения. Дэвиду удалось развернуться в полоборота и упереться в плечо Билли. Билли лежал на нём наискосок, и Дэвид, воспользовавшись этим, столкнул его с себя. Он с трудом поднялся на колени, но встать не успел, так как Билли набросился на него. Их лица сблизились. Они вцепились друг в друга, неуклюже барахтаясь и меняя положение, как любовники. Билли впился большими пальцами в плечи Дэвида, а тот схватил его за руки. Они толкались, пытаясь повалить друг друга и оказаться сверху. Билли был сильнее, и когда Дэвид почувствовал, что слабеет, он резко сместился в сторону, чтобы освободиться. Билли повторил его движение, и они тяжело рухнули на землю, не размыкая объятий.