Золотые штаты

 
 
Сильное дыхание Билли обдавало лицо Дэвида. Билли попытался оказаться сверху, но Дэвид его удержал, а потом Дэвид попытался сделать то же самое, но Билли удержал его. Так они и катались по земле. Дэвид чувствовал, что трава под ним колется.  Из носа текла кровь, и он ощущал ее металлический вкус на губах. Ему казалось, что бой пошёл на убыль, основная ярость уже выдохлась в ходе неуклюжей борьбы за преимущество. Он уже собирался сказать: «Ладно, Билли, хватит, пусть будет ничья», как вдруг Билли, качнувшись в сторону, высвободил руку и ударил Дэвида в живот. У Дэвида перехватило дыхание, и он вдруг увидел Билли словно издалека. Он услышал собственный хрип, похожий на писк — такого звука он никогда раньше не издавал. Это напугало его, и Билли тоже испугался: это было видно по его лицу. И от этого Дэвиду стало еще страшнее. Он не мог вдохнуть, и чем сильнее пытался, тем громче и настойчивее становился его писк. Наконец воздух попал в легкие. Он сделал глубокий вдох. С лица Билли исчезло обеспокоенное выражение, и он с радостной уверенностью размахнулся и врезал Дэвиду в челюсть.

 Мир вспыхнул ослепительно белым. В голове у Дэвида зазвенело, а когда зрение вернулось, он увидел все как будто снаружи. Хотя он мог различить небо и землю по краям, в центре, там, где должен был быть Билли, упрямо висел бледный огненный шар. Дэвид попытался проморгаться, чтобы избавиться от него. Он понял, что Билли слез с него, и сквозь огненный ореол разглядел, что Билли смотрит на него с презрительным удовлетворением. Дэвид попытался встать, но стоило ему пошевелиться, как сияние стало еще ярче. Он снова опустился на землю и положил голову на траву. Краем глаза он увидел, как Билли наставил на него указательный палец и выстрелил.
 
— Вот и всё, — сказал Билли. — Теперь ты действительно мертв.
 
Он сдул дым с кончика пальца, развернулся и ушел.
 
Дэвид лежал и ждал, когда к нему вернется зрение. Он потрогал нос и почувствовал липкую влагу. Он вспомнил, что Билли спрыгнул с дерева; должно быть, он ждал там, зная, что Дэвид пройдет мимо. Наверное, он и вчера там ждал. Дэвид подумал, не остановится ли кто-нибудь из прохожих, чтобы отвезти его в больницу. Его тело еще не оправилось от шока, и он не чувствовал сильной боли, поэтому не знал, насколько серьезно пострадал. Он решил, что, наверное, лучше не двигаться, чтобы не усугубить ситуацию. Мимо прошли двое старшеклассников, они курили по дороге в школу. Один из них сказал: «Эй, парень, тебя что, машина сбила?» Дэвид ответил: «Нет». Они помолчали, потушили окурки и пошли дальше.

 Через некоторое время боль сосредоточилась в голове, пульсируя с постоянной силой. Боль отдавала в челюсть, но её источник был спрятан глубоко в черепе. Кости, похоже, были целы. Он осторожно сел и огляделся. Книги были разбросаны. Учебник по географии лежал раскрытым, и ветер трепал его страницы. Светло-коричневый пакет с обедом валялся на боку. Дэвид поднялся на ноги и собрал книги и пакет с обедом. Он нашел на траве мамину записку в ярко-белом конверте. 
Он не мог поверить, что из-за такой драки в округе не поднялся шум. По обе стороны от него стояли такие же дома, как у него, и их обитатели были совершенно спокойны. Это было так же странно, как и то, что Билли ненавидел его до такой степени, что готов был убить, хотя Дэвид ничего ему не сделал. Ничего. Можно незаметно для себя навлечь на себя неприятности: пролить молоко за столом, почесаться на людях или просто не сделать того, что должен был, но не знал этого.
 
Он достал из конверта записку от мамы и прочитал ее. «Пожалуйста, простите Дэвида за отсутствие, он немного приболел. Беверли Старк». Записка будет так же актуальна завтра, как и сегодня. Дэвид направился в сторону школы, но, дойдя до определенного места, протиснулся между двумя домами, предварительно убедившись, что за ним никто не следит. Он обогнул ряд домов, выстроившихся вдоль улицы, и пошел по бетонному желобу, с одной стороны которого были задние дворы, огороженные сетчатым забором, а с другой — крутой склон, ведущий к автостраде. Над головой со свистом пролетали машины, невидимые, как ракеты. Склон был покрыт блестящим зеленым циперусом, кое-где с красноватыми вкраплениями. Говорят, в циперусе вьют гнезда черные вдовы. Справа от него, за решетчатым забором, виднелось то, что и всегда: стол для пикника из красного дерева, качели, гипсовая поилка для птиц в виде пня, пустой пластиковый детский бассейн с изображениями пучеглазых рыб.

 Он пробирался по этому проходу, пока не вышел на открытое пространство — обширный участок неосвоенной земли, который они с Билли считали своей личной территорией. Куски оранжевого пластика безвольно свисали с колышков. В дальнем конце выровненной площадки была неглубокая впадина, заросшая сорняками, и в этой впадине, среди зарослей лисохвоста, виднелось переднее сиденье автомобиля. Оно стояло там столько, сколько Дэвид себя помнил, — коричневое сиденье, которое постепенно выцвело до цвета старой сигары. Из серповидного разреза на спинке торчала серая набивка, но ее почти не осталось — видимо, растащили птицы, которые вили гнезда неподалеку. Здесь огромная рукотворная гора — автострада — делала медленный плавный поворот, словно плотина. Она обозначала границу района. Дальше можно было добраться только на машине. Дэвид и Билли развернули сиденье так, чтобы оно смотрело на автостраду, и иногда, когда им нечего было делать, они сидели и смотрели на большую упругую зеленую стену, словно на киноэкран.
 Дэвид провел весь день на сиденье машины, аккуратно сложив книги на пыльной земле. Кровь засохла на губах, и он соскребал ее ногтем большого пальца. Он понимал, что должен о чем-то думать, но долгое время просто сидел без единой мысли, а вокруг него тихо шелестели бородатые стебли лисохвоста. Он не мог сосредоточиться на Билли дольше чем на пару секунд: Билли стал слишком странным, чтобы о нем думать. Вместо этого его мысли сами собой возвращались к папе.
 
Папа обычно возникал как пантера, спрыгнувшая с дерева. Он приходил с работы злой как черт, и в такие моменты нужно было вести себя очень осторожно, чтобы не нарушить какое-нибудь тайное правило. Где-то в доме была спрятана бомба, и следовало в точности повторять все свои обычные движения, чтобы она не взорвалась. Даже Лиззи знала об этом, а она была совсем малышкой. 
 
В злые вечера она играла молча, не разговаривая сама с собой, и, когда руки и ноги кукол не помещались в одежду, обращалась с ними бережно, как с важными, но немного отсталыми гостями. Когда папы не было рядом, она кусала их и била головой об пол. Дэвид тоже играл осторожно и не издавал ни звука.

 Но как ни старайся, рано или поздно кто-нибудь совершит ошибку. Это могло быть что угодно. Однажды Дэвид почесал промежность, хотя папа прежде запретил ему чесаться на людях. В тот момент, когда он это сделал, в голове у него прозвучал сигнал тревоги, но было уже слишком поздно. Папа схватил его сзади, поднял за подмышки, и Дэвид завизжал, что было большой ошибкой, потому что шум только усугубил ситуацию. Папа держал его в воздухе, а Лиззи и Джанет смотрели с сочувствием, но ничего не могли поделать. Большие руки трясли его, как собака треплет тряпку, а потом опустили, чтобы отшлепать по попе и по плечам. Важно было молчать. Если не открывать рот, все закончится быстрее.

 Какое-то время он считал себя девочкой, крутой девчонкой, которая борется с преступностью. Он начал разыгрывать с куклами Лиззи разные сценки, но мама и папа положили этому конец. Тогда он вернулся к своим игрушкам — машинкам и солдатикам. Он выбрал одного солдатика, маленького человечка в форме цвета хаки со шлемом и штыком, и стал придумывать истории о том, что на самом деле это девочка, которая коротко подстриглась и пошла в армию. Ее звали Донна, но она называла себя Дон. Она была таким хорошим солдатом, что, даже когда выяснилось, что она девушка, ей позволили остаться в армии и командовать отрядом. Дэвид много лет носил эту фигурку в кармане, и она до сих пор лежит в верхнем ящике его комода.

 Через несколько недель, когда закончатся занятия в школе, они с Лиззи поедут в Спокан. Папа теперь был другим. Он больше не бил его, и, казалось, ему стало лучше. С Мари, его новой женой, тоже все было в порядке, но она была молчалива. Она была такой худой, что Дэвид различал ребра, начинавшиеся под ключицами. Было очевидно, что внутри у нее скелет, и при взгляде на нее у него иногда пропадал аппетит. Она готовила рагу с крупными кусочками тыквы и баклажанов и пекла буханки сухого коричневого хлеба.

 Папа теперь носил клетчатые рубашки и курил гашиш из трубки из зеленого камня, которую купил в Мексике. Он смеялся своим внезапным смехом, как будто из коробки выскакивала пружина. Он называл Дэвида и Лиззи «единственными лучиками света в прежней жизни». Он посадил Лиззи к себе на колени и ущипнул ее за попу. Лиззи это не понравилось, но ни она, ни Дэвид так и не набрались смелости что-то сказать. Они остались с папой одни в незнакомом городе. От молчаливой Мари, которая курила гашиш и могла часами не разговаривать, было мало толку, если бы ситуация стала опасной.

 Дэвид провел весь день, прячась в маленькой долине и попеременно думая то об отце, то ни о чем. Когда ему надоедало сидеть, он ходил вокруг, бросал камни и репетировал танец. Он переживал, что вырастет плохим танцором. Потом он возвращался и снова садился на автомобильное сиденье. К полудню оно стало казаться ему его законным домом, единственным местом, где он когда-либо жил.

 Он прикинул, когда пора возвращаться. Он заставил себя подождать, пока солнце не окрасит небо в золотистые тона, а его тень не станет длинной и тонкой, чтобы не уйти слишком рано и не попасться на глаза кому-нибудь из соседей. Поднявшись из долины и зашагав по пустому полю, он понял, что прождал слишком долго: занятия в школе могли закончиться уже час назад. Когда он шел по бетонному желобу, из одного из задних дворов на него уставился мальчишка из третьего или четвертого класса. Он сидел, скрестив ноги, на деревянном столе для пикника и сжимал в руке желтый теннисный мячик. Он был похож на иностранца, с большими удивленными глазами и тонкими лиловыми губами. Дэвид уже видел его раньше. Он вдруг понял, что ненавидит этого мальчишку: в нем воплотилось все самое слабое и глупое в мире. Дэвид крикнул: 
 
— Хватит на меня пялиться, а то перелезу через забор и надеру тебе задницу. 
 
К его удивлению и радости, парень в ужасе вскочил и убежал в дом через раздвижную стеклянную дверь. Дэвид поспешил дальше.
 
Он пришел домой на сорок пять минут позже, но мамы все еще не было. Он вспомнил, что у нее сегодня прием у врача. В доме стояла тяжелая послеполуденная тишина, на ковре в гостиной застыли квадраты желтого солнечного света. Время всегда замирало — до тех пор, пока мама не вернется. Она нарушала равновесие, и все с нарастающей скоростью устремлялось к вечеру, ужину, телевизору и постели. Дэвид долгое время боялся, что, если мама вдруг не вернется домой, дом застынет в неподвижности и ничто не будет связывать одну минуту со следующей. Из-за того, что она была так важна для него, он считал, что с ней может случиться что угодно. В прошлом году у него появилась привычка звонить в офис, если она опаздывала хотя бы на десять минут, но она запретила ему это делать.

 Джанет, похоже, не было дома. Он поднялся по лестнице, перешагнув через пятую ступеньку, — чтобы привести себя в порядок в ванной. Он решил никому не рассказывать о драке с Билли, по крайней мере до тех пор, пока не разберется, в чем дело. Сейчас ему было неловко из-за того, что он не понимал, почему Билли на него набросился. А что, если причина была очевидна для всех остальных?
 
Проходя мимо комнаты Лиззи, он услышал, что она разговаривает с Пией Роговски, своей нынешней подругой, которую Дэвид называл Пи-Ю Роговски, потому что от нее пахло смесью «Викса» и несвежей еды. Лиззи ссорилась со всеми своими друзьями, и каждые пару месяцев ей приходилось искать новых. У Пии Роговски были проколоты уши, в которых красовались маленькие золотые колечки, и она жила в мире блаженного неведения, и никакие оскорбления не могли ее задеть.

 Дэвид зашел в ванную и посмотрел на себя в зеркало. В одной ноздре засохла тонкая полоска бурой крови, а на лбу был небольшой синяк, не больше коричневого пятнышка на яблоке. Все оказалось не так плохо, как он ожидал. Он снял грязные джинсы и рубашку, сунул их в корзину для белья и пошел в свою комнату в одних трусах, надеясь, что Пиа Роговски в этот момент выйдет из комнаты Лиззи и увидит его. Она не вышла. Он надел старые джинсы и футболку со Стиви Уандером и лег на кровать, чтобы посмотреть на звезды.

 Первый звонок раздался примерно через полчаса, как раз перед тем, как мама должна была вернуться домой. Дэвид бросился к телефону и опередил Лиззи на четыре-пять шагов. Но когда он сказал «алло», звонивший повесил трубку. Дэвид на секунду прижал трубку к уху, а потом положил ее обратно на рычаг.
 
— Кто это был? — спросила Лиззи.

 — Никто, — ответил он. — Повесили трубку.

 Лиззи посмотрела на него так, словно он неправильно ответил на звонок и спугнул удачу. Она повернулась к своей комнате, где в дверях стояла смуглая малышка Пиа, улыбаясь в радостном недоумении.

 Через полчаса телефон зазвонил снова. На этот раз трубку взяла Лиззи, а Дэвид стоял в двух шагах от нее. Звонивший снова повесил трубку. Когда первое удивление прошло, Лиззи посмотрела на Дэвида так, словно это он так сильно обидел звонившего, что даже она не смогла спасти ситуацию. Дэвид презрительно усмехнулся и вернулся в свою комнату, где он был ни в чем не виноват и где время текло более размеренно.

 Он понял, что что-то не так, как только услышал мамин голос. В ее походке чувствовалась какая-то тяжесть. Вместо того чтобы пойти на кухню и вымыть руки, она поднялась наверх и зашла в свою комнату, что было совсем на нее не похоже. Дэвид прислушался, но после тихого щелчка закрывшейся маминой двери ничего не услышал. Музыка Лиззи задавала ритм. Джанет куда-то ушла, и на кухне никто не суетился, не готовил ужин, не стучал ложкой по сковороде. Что-то было не так.
 
Он вышел в коридор и под музыку Лиззи прошел мимо лестницы к маминой двери. Некоторое время он стоял в тишине перед дверью. Потом постучал.

 — Что такое? — испуганно спросила мама, как будто ее застали за чем-то постыдным.

 — Это я, — сказал Дэвид.

 — Подожди минутку, — сказала она. 
 
Дэвид подумал, что она, наверное, прячет то, за чем он ее застал, —   засовывает что-то обратно в ящик. В панике он открыл дверь и вошел.

 — Привет, — сказал он, не зная, куда деть руки. 
 
Он вытянул шею. Мама стояла у бюро и снимала с пальца кольцо. Она виновато улыбнулась.

 — Что делаешь? — спросила она.

 — Ничего. А ты что делаешь?

 — Я примеряла свое старое кольцо. — Она показала ему серебряное кольцо с крошечным бриллиантом в оправе. — Мое обручальное кольцо от Рэя.

 — Угу.

 Она надела его на палец и поднесла руку к лицу. 
 
— Оно мне больше не годится, — сказала она. — Слишком большое.

 — Аа, — сказал он и втянул шею обратно в воротник.

 Мама покрутила кольцо на пальце.

 — Ты была у врача? — спросил Дэвид.

 — Да.

 — С тобой что-то не так?

 Она покачала головой. 
 
— Нет, — сказала она. — Все в порядке.

 — Тогда зачем ты ездила?

 — Доживешь до моих лет, придется чаще проходить плановый осмотр. Что бы ты хотел на ужин?

 — Ты не заболела? — спросил он.

 — Нет. Все в порядке. 
 
Она покрутила кольцо на пальце, словно настраиваясь на далекую радиостанцию.

 — О, — сказал Дэвид.

 — Окажи мне услугу, пожалуйста, — сказала она.

 — Хорошо.

 — Оставь меня на пять минут, а потом я спущусь и приготовлю ужин. Сегодня у нас будут рыбные палочки, как тебе?

 — Ладно.

 — Дэвид?

 — Что?

 — Ты ведь любишь Лиззи, да?

 — Не знаю, — ответил он.

 — Ты бы помог ей, если бы ей понадобилась помощь? Не забывай, ей всего десять.

 — Но мне всего двенадцать, — слишком громко сказал он.

 Мама рассмеялась. 
 
— Знаю, — сказала она. — Но ты ведь охраняешь дом, не так ли?

 В тот момент он не мог понять, что его задело сильнее: лесть или внезапный испуг.
 
— Мне всего двенадцать, — повторил он, на этот раз не повышая голоса.
 
Мама посмотрела на свое кольцо, и они оба застыли в неловком молчании, как старые друзья, встретившиеся на вечеринке и понимающие, что им есть что сказать друг другу.

 — Рыбные палочки — это вкусно, — сказал он, чтобы нарушить молчание. 
 
— Хорошо, — ответила она. — Скоро спущусь.

 — Ладно.

 Он подождал немного и вышел за дверь. В коридоре он услышал последние ноты с пластинки Лиззи, а затем щелчок иглы.
 
 
10
 
Была пятница, и если бы Дэвиду удалось пропустить школу в последний день, ему не пришлось бы видеться с Билли до понедельника. Снова прогуливать было слишком рискованно: сегодня они наверняка позвонят домой, чтобы убедиться, что он не заболел серьезно и не переехал. Что они и сделали. Он спустился вниз и сказал маме, что ему плохо, но она не поверила. Она видела его насквозь с поразительной ясностью, и это его нервировало. Когда она обдумывала его слова, то всегда пристально смотрела на него, вздернув подбородок и выгнув шею, словно у него на макушке было крошечное окошко, о котором знала только она. С мамой нужно было вообще избегать любой лжи, ведь даже когда он только подумывал соврать, она смотрела на него с подозрением, вздернув подбородок, — так смотрят на холодильник, если чувствуют, что внутри что-то портится.

 И вот он отправился в школу. Хоть и хотелось быть посмелее, он не смог заставить себя пройти под деревьями и вместо этого выбрал длинный обходной путь через несколько дворов. Он перелезал через заборы как ни в чем не бывало, слегка улыбаясь и пожимая плечами, словно заборы были глупой шуткой, очередным забавным неудобством в жизни.

 Он дождался последней минуты, чтобы войти в класс. Билли уже сидел на своем месте в конце класса, и Дэвиду с трудом удалось дойти от двери до своей парты. Он разучился ходить. Когда он приблизился к своей парте, то сделал слишком широкий шаг, и ему пришлось сделать еще один, семенящий, чтобы подобраться к стулу и сесть. Весь урок он не сводил глаз с мисс Маллин.

 Когда урок закончился, он поспешил на рисование. Там они делали планеты из воздушных шаров и папье-маше. Миссис Пиледжи разложила клей, краски, гофрированную бумагу и блестки, велев классу дать волю воображению. Дэвиду достался Марс. Он взял свой шарик, рваную газету и банку красной краски и отошел в дальний угол. Он знал, что миссис Пиледжи — стерва, и понимал, почему все, кроме ботанов, ненавидят уроки изо. Он был ботаником. Но даже такая дурацкая работа, как оклеивание воздушного шарика газетами занимала его и отвлекала от бесконечного потока событий и решений, из которых складывались его дни. 
 
Там было столько возможных ошибок, столько негласных правил. Соблюдая одно, обычно нарушаешь другое. Наклеивать полоски газеты на тугую синюю оболочку воздушного шарика было безопасным и надежным занятием, и ему захотелось, чтобы этот момент длился вечно: он сидел у окна и делал что-то простое и бесполезное. Он надеялся, что миссис Пиледжи не станет настаивать на разъяснениях и старался не разжимать губ.

 Ему удавалось не попадаться Билли на глаза до самого обеда. Они встретились во дворе, среди обедающих. Дэвид шел к своему привычному месту у забора с пакетом в руке, а Билли направлялся в противоположную сторону. Дэвид замер. Он отчетливо ощущал, как свернутый верх пакета щекочет пальцы. Билли обернулся и посмотрел не столько на Дэвида, сколько сквозь него, словно того не существовало. На лице Билли играла легкая беззаботная улыбка, и он продолжал идти своей дорогой и выглядел более умиротворенным, чем когда-либо.
 
До конца дня, когда бы они ни пересекались, Билли смотрел на Дэвида с той же довольной отстраненностью, как будто Дэвид был далеким воспоминанием, которое не могло быть ни хорошим, ни плохим. Сначала Дэвид испытал облегчение, но со временем это начало его беспокоить. Он не знал, как себя вести. Если бы Билли извинился, на что Дэвид очень надеялся, или снова набросился на него, ему было бы что ответить. А так он чувствовал себя невидимкой, маленьким и незначительным. После пятого урока, когда они увиделись в третий раз, полуулыбка на лице Билли сменилась полным безразличием и непониманием, так что Дэвид не стал бы заговаривать с ним, как не стал бы говорить с незнакомцем в «Плазе». С наслаждением он начал ненавидеть Билли. Что бы он ни натворил, было несправедливо вот так вычеркивать его из жизни. Он был прав.
 
Сунув руку в карман, он сложил большой и указательный пальцы в форме пистолета. В следующий раз, когда он увидит Билли, он выстрелит ему прямо в голову. После уроков он без колебаний пошел домой по привычному маршруту. Деревья были пусты. Никто в него не стрелял. Никто даже не заметил его. По дороге он обдумывал различные способы убийства Билли. Можно сбросить ему на голову мусорный бак со второго этажа. Можно поймать гремучую змею и положить ее в его шкафчик. Можно натянуть через дорогу проволоку, встать с одной стороны и выкрикивать оскорбления, пока Билли не побежит прямо на проволоку.

 Позже, когда мама вернулась домой, он сказал ей, что точно не поедет в Спокан этим летом. Он сидел за кухонным столом со стаканом виноградного сока, убеждая себя, что это вино. Он окунал в него палец и рисовал на столе невидимые картинки.

 — Не поеду, — повторил он с максимальной категоричностью в голосе.

 Мама поставила сумочку на столешницу и стала мыть руки с мылом у раковины. 
 
— Ну, я не могу отпустить Лиззи одну, — сказала она.

 Дэвид помедлил и нарисовал смоченным пальцем несколько горных вершин. 
 
— Она тоже не хочет ехать, — сказал он.

 Мама вытерла руки кухонным полотенцем, но не стала вешать его обратно на крючок. Покрутила его в руках. 
 
— Тебе просто нужно поехать, милый, — сказала она. — Это не мое решение, это решение суда. Ты же знаешь. Станешь постарше —сможешь решать сам.

 Дэвид провел по столу длинную неровную линию, похожую на молнию. 
 
— Папа слишком сильно щиплет Лиззи, — сказал он.

 — Он ее щиплет? — спросила мама низким сдержанным голосом.

 — Угу, — ответил Дэвид, и его решимость внезапно поубавилась. 
 
Он нарисовал пальцем несколько маленьких кружочков.

 — Где именно он ее щиплет? — спросила мама.

 — Хм?

 — Я имею в виду, за что именно на теле?

 — Не знаю, — ответил Дэвид. — Повсюду.
 
Мама шагнула вперед, словно пытаясь определить по тихому звуку собственного голоса, откуда он доносится, — откуда-то рядом с Дэвидом. 
 
— А что делает Лиззи? — спросила она.

 — Ну, она смеется, — сказал Дэвид. — Он ее еще и щекочет. Но она сказала, что от щипков больно. 
 
Он так нервничал, что у него помутилось в глазах. Если он устроит скандал, папа узнает. У него был еще один секрет, секрет в секрете: когда они бывали в Спокане, в глубине души он хотел, чтобы это его щекотали и тискали. Было несправедливо, что в центре внимания всегда была Лиззи. Не раз и не два он проходил мимо папы, сосредоточив всё своё внимание не в голове, а на пятой точке, в надежде, что тот схватит его и ущипнет. Он боялся, что мама увидит это через окошко в его голове.

 — Были ли у нее после этого синяки? — спросила мама. — Ты видел красные пятна на ее коже?

 — Нет, — ответил Дэвид. 
 
Он чувствовал, что сбивается с пути. Мама к тому времени уже стояла совсем рядом, и он немного отодвинулся от нее.

 Она покачала головой. 
 
— Я позвоню мистеру Блохману, — сказала она, — но не знаю, сможет ли он что-то сделать. Дэвид, если этим летом тебе действительно придется поехать в Спокан, я хочу, чтобы ты присматривал за сестрой, потому что она совсем маленькая. Иногда ты забываешь, какая она маленькая. Если кто-то из вас пострадает, если отец хоть раз поднимет на вас руку, я хочу, чтобы вы сразу же позвонили мне. Ты понял?

 — Угу. 
 
Тяжесть подступила к горлу, и он с ужасом понял, что вот-вот расплачется. Он не станет плакать на глазах у мамы. Он встал и вышел из кухни. Мама отпустила его, лишь слегка похлопав по плечу, за что он ей всегда будет благодарен.
 

 — Я позвонила Блохману, — сказала она за ужином. — Он сказал, что, по его мнению, вам стоит съездить к отцу. Он собирается разобраться с этим, но считает, что вам стоит поехать.

 Дэвид и Лиззи одновременно воскликнули: «Оо!»

 — Почему бы тебе не нанять другого адвоката? — спросила Джанет. — Этот только и делает, что разводит руками и говорит, что разберется.

 — Он не в силах изменить закон, — сказала мама. — Будь у меня возможность найти юриста, который может его изменить, я бы тут же к нему обратилась. 

 — Похоже, адвокат Фрэнка добился для него именно того, чего он хотел, — сказала Джанет.

 — Адвокат Фрэнка добился для него гораздо меньшего, чем тот хотел. Три недели летом, и все. Это совсем немного.

 — Три недели с Фрэнком Старком — это очень много, — сказала Джанет.

 — Давай поговорим об этом позже. 
 
— Ладно. Может, ты и права.

 — Что тебе сказали в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе? — спросила мама.
 
— Мне снова придется поступать на бакалавриат. Похоже, курсы для взрослых больше ориентированы на литературное творчество и современный танец, чем на органическую химию. Так что я буду учиться с восемнадцатилетними.

 — Ты и сама не намного старше, — сказала мама.

 — Я чувствую себя намного старше. Не знаю, просто на расстоянии это воспринималось не так... унизительно. Когда я наконец добралась до кампуса и увидела все эти сияющие, полные оптимизма лица восемнадцатилетних, я почувствовала себя очень старой и глупой.

 — Это нелепо.
 
— О, я знаю, — сказала Джанет.

 — Ты делаешь то, чего хочешь. Ты хотела этого еще со школы.
 
— Я знаю. Правда, знаю. Но разве тебе никогда не казалось, что весь твой прогресс, все изменения, через которые ты, как тебе кажется, прошёл, просто идут насмарку, возвращая тебя к тому, с чего ты начинал много лет назад? Разве тебе никогда не приходило в голову ничего подобного?
 
— Ой, не знаю, — сказала мама. — Может, так оно и казалось бы, если бы я думала, что добилась такого уж большого прогресса.
 
Когда она сглотнула, Дэвид увидел, как её тонкая шея напряглась, чтобы протолкнуть пищу. Ее кожа выглядела странно: под розовой поверхностью проступала какая-то сальная серость. Он взглянул на Джанет, чтобы понять, заметила ли она что-то неладное.

 — Ты добилась прогресса, — сказала Джанет. — Во-первых, ты развелась с этим маньяком.

 — Точно, и снова вернулась к нулю.

 — Именно это я и чувствую сейчас.

 — О нет, не это, — сказала мама. — Не с таким умом и милым личиком.

 — Все вокруг вечно притворяются, что я умная и красивая. Спасибо вам всем.

 — Ты такая, — ответил Дэвид.

 Она послала ему воздушный поцелуй.

 Они доужинали и устроились в гостиной. Пятница — подходящий вечер для просмотра телевизора. Они сели на свои обычные места: мама и Лиззи — на диван, Джанет — в одно из оранжевых кресел, а Дэвид растянулся на полу, потому что так было удобнее.

 Пока шли «Придурки из Хаззарда», зазвонил телефон. Джанет, сидевшая ближе всех к двери, подошла к нему.

 Она отсутствовала довольно долго, пока шла погоня, весь рекламный блок и последовавшее за ним избавление от погони. Телевизор заглушал ее голос, и Дэвид никак не мог расслышать, о чем она говорит. Она вернулась с зажженной сигаретой и встала в дверях, покуривая.

 — Угадай, кто это был, — сказала она.

 — Роб? — быстро спросил Дэвид, чтобы сразу включиться в разговор.

 — Бинго, — сказала Джанет. — Но ты точно не угадаешь, где он. 
 
Она глубоко затянулась и выпустила большое бесформенное облако дыма. Обычно она выпускала дым более целенаправленно. 
 
— Он в мотеле «Гэлакси» в Северном Голливуде, сидит с позавчерашнего дня в номере с задернутыми шторами.

 — Чего он хочет? — спросила мама.

 — Он хочет, чтобы я встретилась с ним за чашкой кофе в Глендейле и обсудила совершенно новый, обновленный формат нашего союза.

 — Ты ведь не собираешься идти, да? — спросил Дэвид.

 — Собирается, — сказала Лиззи. — Ты ведь собираешься, да?

 — Ну, наверное, да, — сказала Джанет. — Я же ему обещала.

 — Нет, — ответил Дэвид, и в тот же момент Лиззи закричала: «Ура!»

 — Уже ужасно поздно, — сказала мама.

 Джанет взглянула на запястье, где не было часов. 
 
— Наверное, где-то полдесятого, — сказала она.

 — Почему бы тебе не встретиться с ним утром? — спросила мама.

 — Потому что к утру я могу прочитать о нем в газете. Ты не представляешь, как звучал его голос.

 — О, я знаю, как они могут звучать.

 — Извини. Я забыла, что ты знаешь о мужчинах все.

 — Кто и как может звучать? — спросила Лиззи.

 Дэвид велел ей заткнуться, и она его пнула. Он не стал пинать ее в ответ из уважения к Джанет.

 — Что ж, если идёшь, то иди, — сказала мама.

 — Выпить кофе, милая. Посидеть в маленькой пластиковой кабинке в Глендейле, выпить кофе, поговорить, и потом вернуться домой.

 — Будь так добра, — сказала мама. — Не называй меня «милая».

 — Извини, — сказала Джанет. — Увидимся позже.

 — Скажи Робу, что я передаю ему привет, — сказала Лиззи.
 
Дэвид сказал: «Фу, какая дура», но без особого энтузиазма. Лиззи, словно почувствовав это, притихла и положила голову маме на колени.


 — Не могу поверить, что этот парень не уехал из города, — сказал Дэвид, когда Джанет ушла.

 — Он любит твою сестру, — вздохнула мама. — Влюбленные люди ведут себя как сумасшедшие.

 — Но она же его не любит, верно? — спросил Дэвид.

 — Говорит, что нет. Нет, я так не думаю. Мне кажется, что она сейчас очень напугана.

 — Чем? — спросила Лиззи с маминых колен.

 — Ну, она боится, что недостаточно хороша для того, что хочет делать, — сказала мама.

 — Она неплохо справляется, — сказал Дэвид.

 — Я тоже так думаю, — сказала мама.

 Лиззи сказала: 
 
— Думаю, ей стоит выйти за Роба.

 Джанет не вернулась за время «Придурков из Хаззарда» и «Лотереи!». Лиззи отправили спать, а через час и Дэвиду пришлось последовать ее примеру. Он умолял не укладывать его до возвращения Джанет, но мама отправила его наверх, где он переоделся в пижаму и лежал, не смыкая глаз, пока не услышал, что Джанет вернулась. На часах на комоде, старых часах с морячком, указывающим на минуты и часы, была почти полночь. Он понял, что стал слишком взрослым для таких часов.
 
Он вышел в коридор. Мама все еще была в гостиной, где работал телевизор. Джанет сказала «Привет!» и тоже вошла в гостиную. Дэвид спустился на три ступеньки, остановившись чуть выше того места, откуда его можно увидеть из гостиной. Лиззи за закрытой дверью спала беспокойным хмурым сном. Ему приходилось напрягать слух, чтобы отделить голоса мамы и Джанет от голосов из телевизора: Джонни Карсон разговаривал с женщиной с иностранным акцентом и резким, неприятным смехом.

 — Как всё прошло? — спросила мама.

 — О боже, не знаю, — сказала Джанет. — Ты бы его видела, он сам не свой. Небритый, глаза налиты кровью. Я думала, такое бывает только в кино.

 — Что он тебе сказал?

 — Много чего. По сути, он просто не понимает, что сделал не так. То есть вот мы собирались пожениться, а в следующую минуту я затеяла ссору и вернулась домой, чтобы делать карьеру в медицине. Я и сама уже не уверена, что понимаю, что произошло.

 — Ну, насколько я понимаю…

 Продолжение маминой фразы перебила иностранка, которая громко воскликнула: «Но, дорогая, я же здесь, а где она?» — и все засмеялись и зааплодировали.

 — ... старый фокус, — говорила мама.

 — Это не фокус, — сказала Джанет. — Ты его не видела.

 — Мне и не нужно. Я видела Фрэнка Старка с трехдневной щетиной, умолявшего дать ему седьмой шанс.

 — Ну, Роб же не Фрэнк Старк, верно?

 — Конечно, нет. Но все они...

 Новый гость вошел под аплодисменты и свист, которые заглушили следующую фразу Джанет.

 — ... ты остановилась? — спросила она. — Мой отец не последний хороший человек на земле.

 — Я этого не говорила.

 — Но ты так думаешь.

 — Нет.  Я знаю, что у твоего отца были свои недостатки.

 — Назови хоть один.

 — Ну, он был, наверное, худшим танцором в США.

 Джанет рассмеялась. 
 
— Потрясно, — сказала она. — На самом деле я хочу знать только одно. За что ты так ненавидишь Роба? Что он такого сделал, что помешает моему счастью?

 — О чем ты говоришь? Я не ненавижу Роба.

 — Нет, ненавидишь. Ты ненавидела всех парней, с которыми я встречалась, с тех пор как мне исполнилось пятнадцать.

 — Успокойся. Просто успокойся.

 С минуту они обе молчали. Мужчина в шоу Джонни Карсона рассказывал о каскадерской езде. «...и на скорости сто сорок пять миль в час, Джонни, когда на тебе горит одежда, заклинившая страховочная система становится очень неприятным сюрпризом». Дэвид живо представил себе выражение крайнего изумления на лице Джонни, а затем лёгкий кивок, означавший, что гость кажется ему одновременно и впечатляющим, и глупым.

 Джанет сказала: 
 
— Мне так надоело, что ты отталкиваешь от меня мужчин. Они никогда не бывают достаточно хороши. Неужели ты так хочешь, чтобы я осталась одна?
 
— Милая, тебе всего двадцать три года.

 — Не называй меня «милая».

 — Извини.

 — И не пытайся сделать из меня старую деву-врача. Это моя жизнь, а не твоя.

 — Конечно, твоя.

 Между ними снова повисла тишина, нарушаемая шумом телевизора. Джанет сказала так тихо, что Дэвид едва ее расслышал: 
 
— Конечно, моя. Я схожу с ума, да?

 — Нет, нет.

 — Да, именно. Я чувствую, как он ускользает.
 
Ее голос дрожал. Она не плакала. 
 
— Я просто так запуталась, — сказала она. — С тех пор как умер мой отец и ты вышла замуж за того, ну, за того мужчину, я просто... я не знаю, как расслабиться с кем-либо. То есть я не могу с мужчинами — в сексуальном плане, и я все время думаю: может, если я встречу кого-то другого и... о Боже, это просто несправедливо... 
 
Дэвид больше не мог сидеть в одиночестве. Он встал и спустился вниз, решив, что если его спросят, он скажет, будто только что проснулся или ещё что-нибудь придумает. Что-нибудь такое. Он увидел, что они сидят на диване, держась за руки. Они не обращали на него внимания или просто делали вид, что не заметили. Они смотрели друг на друга. Костяшки их сцепленных рук побелели от напряжения. Дэвид на мгновение задержался в дверях, а затем робко поднялся обратно наверх, смущенный, как будто застал двух влюбленных. Он вернулся в постель и свернулся калачиком на матрасе.
 
Роб не был в Сан-Франциско. Роб был здесь, с усами и налитыми кровью глазами. Джанет могла думать, что он вернулся в мотель в Голливуде, но Дэвид знал, что это не так: он крался по заднему двору или сидел в машине на обочине и наблюдал. Теперь дом казался вдвойне уязвимым, ведь за ним следил тот, кто знал его изнутри, кто ел и спал в нем. Дэвид прикусил костяшку пальца. Он стиснул зубы сильнее, как Лиззи впивалась в пухлые розовые резиновые ручки своих кукол.
 
В ту ночь ему снилось болото, из которого он пытался выбраться. Он просыпался раз десять, с трудом осознавая, где находится, и снова погружался в вязкую трясину сна. Сны витали на самой границе сознания, так что, проснувшись, он мог определить форму и размер своего сна — словно увидел большое темное тело в мутной воде — грубую форму без деталей. Там всегда было чудовище или, скорее, его призрак — нечто, что рыскало и сопело где-то вне пределов видимости. Он прятался от него, но никогда не чувствовал себя в безопасности. На дверях не было замков, а деревья были недостаточно высокими. Однажды, проснувшись, он подумал, что его разбудил какой-то звук снаружи. Он хотел подойти к окну, но не смог — его словно парализовало. Он представил, что великан поджидает рядом, зная, в каком окне он появится, и когда он высунется, перед ним возникнет огромное ухмыляющееся лицо с горящими глазами и огромным вывалившимся языком в коричневых пятнышках. Он свернулся в клубок и снова провалился в сон.

 В то утро за завтраком Лиззи сгорала от любопытства, желая узнать, что произошло между Джанет и Робом. Джанет еще спала, и мама сказала Лиззи: 
 
— Они долго разговаривали, милая, и, кажется, Джанет решила, что ей лучше остаться здесь.

 Лицо Лиззи вытянулось от разочарования, но, как подозревал Дэвид, у неё появилась слабая надежда, что однажды она сама выйдет замуж за Роба.

 — Теперь он уедет в Сан-Франциско? — спросила она.

 — Да, — сказала мама. — Ему нужно вернуться на работу.

 — Он сделает так, чтобы нам не пришлось ехать в Спокан? — спросила она.

 — Не думаю, что у него получится, милая. Помнишь, что я тебе сказала про Спокан?
 
Лиззи угрюмо кивнула, не отрывая взгляда от тарелки.

 — Что я тебе сказала? — спросила мама.

 — Чтобы я вела себя тихо, когда мы там будем, а если папа начнет меня доставать, позвонила тебе.

 — Верно. Я сяду на ближайший самолет и заберу тебя. Хорошо?

 — Хорошо.

 Лиззи взглянула на Дэвида. Они оба понимали, что в их плане есть изъян. Если они позвонят маме, папа услышит. И тогда они на несколько часов останутся наедине с ним и тихой обкуренной Мари.

 Была суббота, а это означало, что Лиззи проведет день в своей комнате с Пией Роговски, изображая Майкла Джексона и рассказывая о себе. Пиа была именно такой, о какой Лиззи всегда мечтала, — заинтересованной и внимательной слушательницей. Эта дружба могла продлиться долгие годы.
 

 Обычно Дэвид шел на встречу с Билли и тусовался в «Плазе». Теперь ему придется придумать, чем заняться. Следующий час он просидел в гостиной с включенным телевизором, каждые пару минут выглядывая в окно, но ничего не видя.

 Джанет спустилась вниз в ночной рубашке и принесла из кухни чашку кофе. Она вошла в гостиную, держа чашку обеими руками на уровне груди. В длинной белой ночной рубашке с дымящейся чашкой в руках она выглядела как прихожанка — по крайней мере, такой ее запомнил Дэвид, ведь Старки уже много лет не были в церкви.

 — Доброе утро, — сказала она. — Что показывают по телевизору?

 — Не знаю, — ответил он ей.
 
Шёл мультфильм про Багза Банни, и ему было неловко, что его застали за просмотром.

 Она села рядом с ним на диван и подтянула ноги к груди, положив подбородок на колени. Так она казалась еще меньше, совсем как Лиззи. Она осторожно отпила кофе.

 — Хорошо провела вчерашний вечер? — спросил Дэвид, потому что это был единственный способ сформулировать вопрос.

 — Нельзя сказать, что я хорошо провела время. Но я поступила правильно, поговорив с ним.

 — Он все еще в мотеле? — спросил Дэвид.

 Она кивнула. 
 
— Я должна подумать. Он позвонит сегодня вечером.

 — Оо.

 — Что ты сегодня делаешь? — спросила она.

 — Не знаю. Ничего.

 — Звучит заманчиво.

 — Хочешь сходим в кино или еще куда-нибудь?

 — Спасибо. Но, наверное, мне лучше остаться дома и… подумать.

 Дэвид глубоко вздохнул. 
 
— Тебе не стоит возвращаться в Сан-Франциско с Робом, — сказал он.

 — Ты тоже так думаешь, да?

 — Ну... не совсем.
 
— Может, ты и прав. Не знаю. 
 
Она отпила кофе и посмотрела на экран. Багз завязал узлом пистолет Элмера, и тот выстрелил ему в лицо. Дэвид увидел, как в глазах Джанет отразились цвета.

 — Ты можешь встретить того, кого полюбишь сильнее, — сказал он. — Я хочу сказать, что ты очень красивая.

 — Мило, — сказала она, не отрываясь от телевизора. — Спасибо.

 — Это правда, — сказал он, как будто она ему возразила. 
 
— Все хотят, чтобы я стала врачом, да?

  — Да, — ответил он, но в тот же миг понял, что это не то, что она хотела услышать. 
 
Понял по тому, как она прищурилась. По телевизору Багз танцевал что-то вроде балета, а вокруг него, как попкорн, взрывались выстрелы из ружья Элмера.

 — А что, если я не смогу стать врачом? — спросила она. — Что, если я не поступлю в университет? Ты будешь разочарован, да?

 — Нет, — солгал он. 
 
Ему пришло в голову, что он всё-таки будет разочарован: он хотел, чтобы Джанет была умницей. Он повторил «нет» для убедительности.

 — Ты бы поддержал меня в старости? Меня, маму и Лиззи, всех этих женщин, которые у тебя здесь живут?

 — Угу.

 — Ты хороший человек, Дэвид. Может быть, если я не вернусь к Робу, мне повезет и я встречу кого-то вроде тебя.

 — Угу, — сказал он.

 День никак не хотел заканчиваться. Каждый раз, когда Дэвид смотрел на часы, было невероятно рано. Лиззи и Пиа Роговски стучали по потолку в такт Майклу Джексону; мама пылесосила, пила кофе и мыла окна короткими, скрипучими движениями. Джанет взяла чашку свежего кофе и пачку сигарет и скрылась в своей комнате.

 После двух часов просмотра телевизора Дэвид поднялся и постучал в дверь Джанет. 
 
— Кто там? — спросила она слегка раздраженно, как будто он должен догадаться, что не стоит ее отвлекать.

 — Дэвид.

 — В чем дело, милый?

 — Не знаю. Можно войти?

 — Хорошо. Конечно.

 Он открыл дверь и вошел. Джанет сидела на кровати, поставив между ног пепельницу. Она была в ночной рубашке и курила.

 — Привет, — сказала она.

 — Привет. 
 
Дэвид стоял в дверях, не зная, что делать дальше. 
 
— Э-э, пожалуйста, не называй меня «милый».

 — Ладно. Прости.

 — Нет. Нормально. То есть, ну, все нормально. 
 
На самом деле он хотел, чтобы она называла его «милым». Он и сам не понимал, почему произнес две трети из того, что слетело с его губ. Как будто это был чужой язык.
 
Джанет рассмеялась, и он улыбнулся в надежде, что выглядит не слишком глупо. Год назад мама начала переделывать комнату Джанет в гостевую, но так и не закончила. Сейчас она напоминала номер в мотеле, скудно обставленный в ожидании незваных гостей. Стены голые, как и столешница бюро под зеркалом в раме. Узкая кровать Джанет застелена покрывалом с цветочным узором: желтые маргаритки на оранжевом поле. Оно должно было поднимать настроение, но в комнате без других украшений выглядело зловеще. Словно в тон обстановке, Джанет поставила у двери свой пустой чемодан.

 — Что случилось? — спросила она Дэвида.

 — Не знаю, — ответил он. 
 
Он провел кончиками пальцев по потрескавшемуся серому боку ее чемодана — старого «Американского туриста». 
 
— Чем занималась? — спросил он.

 — Думала. Как и обещала.

 — Аа. 
 
Он подошел и сел на край кровати. От его веса два окурка выскользнули из переполненной пепельницы. Он поднял их и увидел, что мелкий серый пепел рассыпался, образовав темный круг на цветочном покрывале.

 — Уверена, что не хочешь пойти в кино? — спросил он.

 — Уверена.

 — Ладно.

 — Знаешь, о чем я думала, Дэвид? Я думала о том, как нам повезло. Я имею в виду, посмотри на все это. Большой добротный дом, и мы все любим друг друга, ну, почти всегда. На самом деле это рай.

 — Серьёзно?

 — Поэтому я решила, что нам всем стоит меньше беспокоиться, — сказала она. — Я имею в виду, может, мы и не найдем идеального возлюбленного и не станем врачами, как мечтали, но мы все равно останемся теми же людьми. Мы будем собой. Разве это не утешительная мысль?

 — Угу.