Ты по-прежнему реально крут,
выпендрёжник, нежный баламут,
птаха, приколист седьмого дня -
ловко прячешь сердце от меня
в долгий ящик,
затхлый уголок,
в юрту, саклю,
за глухой порог

Проходит всё - пройдёт и это:
В пуховиках и масках лето,
Многоэтажность мокрых зданий...
Мы безнадёжно опоздали
На отправляющийся поезд,
Прости за то, что наша повесть
Не станет никогда романом,

Малокровная фея
синих жилок игра 
уколоть не сумеет
ни одна медсестра
бледной плоти и масти -
кисея, сильвупле -
ненадёжное счастье
каплей вниз по игле,

Этот край, забытый богом,
так привычен и знаком,
наполняет с каждым вдохом
горло солью и песком.
Только сердца сдутый мячик -
глядь, и выручит его
естество его щенячье 
или просто шутовство.

Не кичится, не форсит, а постится,
тяготится броскою красотой,
ощетинит ломкие стебли-спицы
лето - безотцовщина, сухостой.
Нет у года времени - не весна, не осень,
и лимон в палисаднике триедин,
и цветёт, и настырно так плодоносит -
горько-сладкий дух, и отец, и сын.

Тебя, меня не станет -
мы сплетены навек
тенями над висками,
морщинками у век
на самый крайний случай,
на жгучий этот миг -
скрипучею, зыбучей
постелью на двоих

Рассвет не рассвет, а всего лишь посыльный
стучится в дома по краям пустырей,
где зябкой росой, серебрянкой могильной,
под утро подёрнуты ручки дверей,
а тех, кто сбежал от тоски и голгофы,
отныне и впредь пропустив поворот,
встречает юродивый ящик почтовый,
на въезде наивно разинувший рот.

Среди рая, тряпья и быта,
в суете, в глубине стола,
позаброшены-позабыты,
пережиты твои слова.
На бумаге желтей папайи,
вязко склеены, сплетены,
припаркованы как попало
на глухом пятачке вины.

Что поделать - не былинна,
не отмечена судьбой -
бесприютная билингва,
всё своё ношу с собой:
что шептала я украдкой,
говорила с кондачка -
завалилось за подкладку
расписного рюкзачка