План заведомо провальный –
слыша звуки за стеной,
гладить узкою рукой
деку лестницы подвальной,
сквозь прохладный полумрак,
пусть не время и не место,
повторяя каждый шаг
за невидимым маэстро.

Я уезжаю. Увы, 
              тут бессильны блаженные боги.
Слова не можешь сказать, 
              и лежишь, словно скошенный стебель.
Я уезжаю, увы, 
              и мои неизвестны дороги.
Боги молчат, и вокруг 
              молчаливая сгрудилась мебель.

Я сниму тебя, парень, так и быть.
Только вместо видеокамеры будет слово…

Сквозняк стучит оконной створкой,
неразличимой в темноте,
весь кофе этой ночи горькой
сбежал, забытый на плите,
и не спасёт ни фарт, ни опыт,
когда ступаешь за порог,
когда, на дне оставив копоть,
последний выкипает срок…

Когда бы родиться мне сложной натурой
с ранимой душою и нежною шкурой,
испуганной нимфой из маминых книжек -
от хрупких запястий до тонких лодыжек -
могла б я часами валяться в постели
под грудой надежд и линялой фланели,
и ворот халата сжимая в ладони,
картинно и нервно курить на балконе

Дом зарос тростником -
за стеблями не видно небес.
Бьёт сорочьим крылом
на ветру
полотняный навес.
Там в сырой полутьме
кто угодно с тобой ночевал,
вам уснуть не давал
за окном воробьиный привал.

Умолкли марши, трубы отгремели:
Мели, Емеля, -- твоя неделя,
Поделать-то теперь ты можешь что?
Оковы наши пали, но свобода,
Навек уже застрявшая у входа,
Так и осталась радужной мечтой.

На поводке коротком
живу вчерашним днём
в решительном и кротком
молчании своём,
когда сквозь угасанье
сегодняшнего дня
отчаянно-надсадно
ты смотришь на меня.

Средь утренней пыльцы
облюбовали ветки
гортанные певцы
немыслимой расцветки,
ворвавшись в мой застой
призывным опереньем,
нелепой суетой
и неуместным рвеньем

Никто не выдумал пока
банальней и печальней сцены -
ждать корабля или звонка,
когда касается рука
небесной клавиши отмены.