Бог молод был и Он озорничал,
Лепил одну планету за другою,
Ну а чего? Начало всех начал!
И брови от усердия - дугою.
Подрос постарше - стал гневлив и строг,
И всё ему не так, и то - не это,
И ведь не возразишь, Он все же - Бог,
Причина сущего и средоточье света!

Забудутся живые лица
и те, глядящие со стен -
всё впереди и всё простится,
но что-то отдаёшь взамен,
простую плату, не дороже
последних спичек в рюкзаке,
солёной патины на коже,
следа от гальки на щеке.

Состарились, и дочь почти старуха -
и между ними вечное "почти"
и ритуал выслушивать вполуха,
некстати заглянув на полпути,
пренебрегая телефонным богом,
стерев его молитвы до одной,
бежать, к двери протискиваясь боком,
в проходе между шкафом и виной,

Все то же солнце. Мы с тобой — другие,
Не разобраться. Ну вот как — в ИГИЛе,
Который заклеймён и запрещён
На территории РФ.

Не печальней прочих,
что ж тебе ещё?
мягким станет ночью
твёрдое плечо
из ребра и воска,
он такой один -
терпковато-жёсткий,
яблоко-кандиль

Говорит моя подруга
ну-ка -- ша!
я б сейчас хотела, знаешь...
латыша!
отворачиваю рыльце,
что в пуху,
отвечаю ей, как гритца,
на духу

В стороне от всех напастей
где-то музыка звучит -
нервно вспыхнет и погаснет,
заиграет-замолчит,
в небесах, небесных порах,
словно ранка на руке,
проступает алый сполох -
чей-то праздник вдалеке,

Изобличающий, прощальный,
запретный, вроде колдовства,
дар откровения и тайны
привычно складывать в слова,
стареть с ним, щуриться на солнце,
что позабыто - ворошить,
и, как домашнего питомца,
его придётся пережить:

Прожила, не взрослея, похоже,
не сподобилась это скрывать -
и приходится мне, тонкокожей,
от любой ерунды горевать,
от пустячной обиды и раны,
над чужою далёкой бедой,
за копейку глаза и стаканы
наполняя шипучей водой

Ночи бессонный прочерк,
двойственное число
ночи и одиночества -
стерпится, ничего,
ляжет в пазы, сгодится
строчкой в конец письма.
Старая черепица
держит себя сама.